Автор
В этом произведении мы заглядываем за пределы простого умиротворения или безразличия между людьми в поисках глубинной боли и страха. Как Пушкин писал, когда человек достигает полного отчуждения, это становится более страшным, чем любое существо. Здесь мы видим стремление к сочувствию даже там, где кажется некогда его не было, показывая, как тонкие и прочные могут быть связи между нами....
Николай Арнольдович всмотрелся. Нет, это не женщина, девочка. По виду пятнадцать, четырнадцать лет. Кругленькое детское лицо, освещенное двойным светом – уличного фонаря и восходящего солнца, – казалось усталым и очень сердитым. Ей, видимо, смертельно хотелось спать, потому что она осторожно терла мизинцем накрашенные глаза, а туфли на высоких каблуках, из-за которых Николай Арнольдович принял ее поначалу за взрослую женщину, сняла и стояла, прижавшись затылком к намокшему дереву. Подъехала еще одна машина, из которой не торопясь вышли трое.
Подошедший ухватил блондинку за локоть и что-то сказал ей, но тихо, чуть слышно.
– Сказала, отстань, не хочу! – детским голосом крикнула блондинка и выпустила дым в лицо Рогожину.
– Чего там: «сказала»? – Рогожин повысил голос. – Щас в угол поставлю! Чтоб папу не слушать?!
– Какой ты мне папа! В гробу этих пап мне!
– Ну ладно, дочурка. Не хочешь – не папа. А лечь вот придется. Ведь мы сговорились?
– Когда сговорились? Я что-то не помню!
– А пить надо меньше. Тогда будешь помнить. Поехали, ладно. Кончай здесь базарить."
"Он отступил на шаг и кивнул охранникам. Те живо подхватили блондинку под руки, приподняли над землей и поволокли в машину.
«Да как же? – подумал Николай Арнольдович. – Какое сегодня?»
Он сообразил, что сегодня – тринадцатое, и это маленькое открытие неприятно кольнуло его. Еще и тринадцатое ко всему! И этого мало.
