Через полчаса я отчаялась вникнуть в трагедию и разобраться, почему целая толпа героев то смеялась, то рыдала. Какая-то всеобщая истерия, а не спектакль. От усталости и уютного тепла меня накрывало сладкой дремой. Я посильнее прикусила язык, стараясь болью отогнать сон. На глазах выступили слезы, а желание прикорнуть на полчасика никуда не делось. Веки тяжелели и слипались…
— Тереза, — потрепал меня Элрой по плечу.
— Что? — испуганно выпрямилась я на стуле, осознав, что темнота и духота сделали черное дело.
— Я не сплю!"
"Проклятье! Осталось извиниться за то, что опера похуже писем из доходного дома вводила меня в состояние, близкое к пятидесятилетней летаргии.
— Пойдем, — прошептал Элрой.
— Уже антракт? — с надеждой уточнила я, оглядывая зал, но музыка по-прежнему гремела, труппа пела, а зрители восхищенно внимали представлению. Никто не торопился в местный буфет за честно заслуженной стопочкой вермута.
— Нет, — покачал головой Таннер. — Давай, а то опоздаем.
После того как я вырубилась посреди спектакля, уверять, будто опера доставляет наслаждение, было глупо. Аккуратно, чтобы не наступить на подол длинного платья, я поднялась. От тишины, царившей в пустом холле, зазвенело в ушах. Мы первые и единственные сбежали в середине представления и потребовали подогнать экипаж.
Вечер клонился к ночи, и мощеная площадь возле оперного театра озарилась фонарями. Воздух был свеж, даже холоден. Стоило мне поежиться, как на плечи лег пиджак, пахнущий чистым мужским благовонием.
Элрой, оставшись в рубашке и жилете, сжал мою ладонь и пробормотал:
— Об одежде я не подумал.
— Прости? — с удовольствием закутываясь в хранившую его тепло и аромат вещь, переспросила я.
— Ничего… — уклончиво отозвался он и кивнул на остановившийся возле лестницы экипаж: — Карету подали.
Когда мы разместились в темном салоне и тронулись с места, мужчина передал мне коробку. Под крышкой пряталась пара удобных ботинок из мягкой кожи и без каблука.
— Э-э? — вопросительно изогнула я брови.
— Понадобится, — спокойно объяснил он. — Продавец сказал, что у тебя изящная ножка.
— Угу, — промычала я, — изящнее только у детей.
Судя по подошве, к моему стыду, с размером Таннер не ошибся.
— Переобуешься? — настоял он.
— Ты серьезно?
— Абсолютно.
Поерзав на сиденье, я все-таки принялась ковыряться с застежками на туфлях и чуть не застонала от удовольствия, натянув удобные ботинки.
