— Почему столько?
Как увидел, глазастый? Рассказывать о своих метаниях между заснувшей Поппи и несъеденной черной каракатицей — не самая лучшая идея, поэтому пришлось вспомнить договор, пункты из дополнительного соглашения и еще кое-что по мелочи.
— Ясно, — сухо буркнул тиран и вернулся к изучению бумаг, а потом вдруг добавил, не потрудившись поднять головы: — Очень неплохо, госпожа Амэт.
— Да, — пробурчала я себе под нос, — в разводах я кое-что понимаю.
И в том, как вкусно поесть, тоже толк знаю. Когда мы остановились возле ресторации «Лебединая песня», то перед мысленным взором снова возникли исходящие дымком рябчики с хрустящей, поджаренной кожицей.
Голод напрочь отбивал желание работать, но зато пробуждал творческое воображение. В фантазиях ножки рябчика выглядели как у откормленной индюшки.
К двери мы с Элроем двинулись одновременно и, конечно, встретились. Вернее, я уперлась ему макушкой в живот. Столкнувшись, сконфуженно замерли. Живот у Дракона, к слову, оказался крепкий, поди все «кубики» на месте.
— Извините, — охнул Таннер.
— Ничего, — пролепетала я.
Тут кучер широко распахнул дверь и замер, обнаружив пассажиров в двусмысленной позе.
— Прошу, — передал мне попутчик право вынырнуть из кареты первой.
Было у меня подозрение, что Таннер собирался красиво выйти и, как положено воспитанному мужчине, подать даме руку, но голод несвоевременно прибавил этой самой даме резвости. Наверняка Элрой теперь решил, будто я страдаю женской независимостью от мужского плеча. Так вот, неправда! Пусть с мужскими плечами, вернее, с мужиками, мне не везло, но плечи я все равно любила.
Хлипкие, широкие, сильные, узкие — без разницы, на какое опираться, лишь бы человек был хороший и не жмотился на поддержку. К сожалению, из экипажа все равно пришлось выгружаться самостоятельно. Даже обидно стало.
Посреди обеденной залы «Лебединой песни» тоненько звенел фонтан в виде двух скрестивших шеи лебедей, выпускавших из открытых клювов хрустальные струйки воды. Хотелось бы сказать, что выглядела композиция шикарно, как и ресторанные шторы из тончайшего белого полотна или серебряные приборы, сверкающие даже в дневном свете, но нет — статуя была отвратительно безвкусной.
— Господин ди Элрой! — немедленно подскочил к нам хозяин ресторации. — Столик ждет вас.
А столик ждал нас у большого окна, выходящего на улицу. Видимо, он считался одним из лучших, далеко от кухни и прочих благ цивилизации с ватерклозетами, но едва мы уселись, как за стеклом обнаружился постовой.
