Элина беспомощно стоит перед мужем-профессионалом, его телохранителем, чувствуя шок и холод. Он подает ей руку, и она берет ее без сил. Атмосфера острого разрыва и неизбежности конца нарушается только гулким стуком сердца Элины в голове.
Альберт не обманул — через пять минут мы уже внутри, в огромном зале, где на один квадратный метр собрано столько странных сооружений, что я уже начинаю сомневаться: это и правда искусство? Колючая проволока, наспех и очень небрежно обернутая вокруг белой вазы, или старая покрышка, расписанная под хохлому и водруженная на постамент из стекла?
Марат, похоже, думает, что и я, но помалкивает, глядя на Дудкина, который ходит по экспозиции с открытым ртом, не обращая на нас никакого внимания.
— Альберт? Как думаешь, это настоящая покрышка? Интересно, если до нее дотронуться… из чего она?
Инка как бы вслух размышляет, но Дудкина уже не остановить. Не все экспонаты огорожены, к этому можно свободно подходить. И Альберт пошел. В наступление. Отодвинул пару ветхих старушек и потянулся всем телом к покрышке.
— Резина! — громко возвещает Дудкин. Резко поворачивается, задевая, разумеется, и постамент.
— Хана выставке, — раздается над ухом голос Марата. — Первый пошел.
Киваю, ожидая услышать звон бьющегося стекла, но происходит то, чего ни я, ни Марат, да никто не ожидал!
Откуда он взялся — непонятно. Только что рядом с нами никого не было, а тут перед глазами словно кадр из остросюжетного боевика со Стейтемом: блестящий, словно отполированный, лысый череп, черный костюм, ослепительная белая рубашка, солнцезащитные очки, хотя мы в помещении.
Кто-то даже зааплодировал, а мы с Инкой так и стоим, открыв рты.
— Перформанс? В программе не было заявлено. — Ветхие старушки, которых задвинул Альберт, зашуршали за спиной программками.
— Да уж, перформанс, — ухмыльнулся Марат. Его все происходящее явно забавляло, чего не скажешь про Журавлеву. Никогда не видела ее такой растерянной.
— Пошли в другой зал, пока охрана нас не вывела.
