Автор
В зале сидят обычные люди, но их судьба на волоске от страсти и трагедии. Миссис Фонтейн под пристальными взглядами чиновников обсуждает свое будущее после необычного собеседования. Вокруг звучит напряженная тишина, но изнутри она плещет ожиданием и неожиданными откровениями. Невероятные обстоятельства готовят к несчастью или к чуду — все зависит от ее решительности....
Я уверен, что ты вырастешь очень хорошим человеком, потому что ты уже сильный, смелый и изобретательный, а еще отважный, добрый и умный. А Колетту мы пожалеем и будем снисходительны к ней, потому что только несчастливые люди могут говорить такие нехорошие вещи. Хорошо?
– Хорошо. – Похоже, Джек стал несколько веселее. Глубоко вздохнув, он прижался к груди Филиппа.
– Временами мы очень остро чувствуем что-то, да? Настолько остро, что нам хочется убежать от этого, разбить что-то. Но ты должен остановиться и сначала подумать, не испугается ли за тебя человек, который тебя любит, не будет ли по тебе скучать.
– Прости меня, Великан.
– А теперь я отведу тебя домой, хорошо?
– Хорошо, Великан.
Ни Джек, ни Филипп не услышали шагов Рамзи и Элайзы, поднимавшихся по лестнице, ведомых прерывающимся светом фонаря наверху.
Дождь стал чуть слабее после настоящего ливня, и, несмотря на уговоры викария дождаться утра в его жилище, они все захотели вернуться домой.
Всю дорогу по холмам Ла Вей нес спящего Джека на руках, а Элайза освещала путь фонарем, огонь в котором, слава Богу, не гас.
В пути они хранили молчание – подавленное, смиренное, благоговейное, тихое и очень покорное.
Ни один из них не чувствовал холода.
Филипп не думал, ни о чем не думал.
Он просто прорывался сквозь тьму, как животное, выскочившее из ловушки, потому что был готов ради нее на все. Он не мог различить, что лучше для нее, а что для него самого, потому что они, казалось, были одним существом.
"Филипп полагал, что такое происходит, когда кто-то еще становится твоим сердцем. А еще он догадывался, что Элайза слышала все, что он говорил Джеку.
Туча промчалась мимо полумесяца, тот наконец засиял на небе и осветил им дорогу домой.
– Прости меня, мамочка. Я люблю тебя, мамочка.
– Я знаю, солнышко мое. Я тоже люблю тебя. Ты ведь больше так не поступишь?
– Нет, мамочка, – сонно пробормотал Джек.
Стянув с сына промокшую одежду, Элайза вытерла его сухим теплым полотенцем, а затем надела на него ночную рубашку.
Элайза прижимала Джека к себе, пока он не заснул, а произошло это почти мгновенно.
Она слушала ровное дыхание сына и считала его вдохи, словно хотела восстановить пропущенные за то время, когда мальчуган находился на колокольне, безуспешно пытаясь позвонить в колокол.
