Вовка теряет сознание от невыносимых болей в животе, будто его заталкивают в чудовищную глотку. Воспоминания о том, как добрался домой, остались туманными — словно бы машина летела сама по себе. Спина болит и холодна, будто он лежит прямо на холодном полу.
У него денег куры не клюют. Ладно, об этом я с ним потом поговорю. Как он собирается меня отсюда вытаскивать?
– Знаешь, – Вовец замялся. Разговор получался трудный, он к такому не был готов. И сейчас не знал, что отвечать. Не хотелось причинять боль такой красивой и милой девушке. – Он очень странно себя повел. Вначале сказал, что ты в Эмиратах отдыхаешь, потом прислал двух каких-то качков, они мне допрос учинили…
Он смешался и замолчал. Эх, дурак он, дурак. Не надо было тогда в джипе трубку бросать. Надо было сказать, где находится, глядишь, сейчас бы уже наверху воздухом дышал, а не сидел в душной темноте, не зная, что дальше делать, как выбираться из этой мышеловки.
– Прикончат они нас, всех прикончат!
Истеричный выкрик раздался столь неожиданно, что Вовец вздрогнул и схватился за карман со стрелялкой. Увы, но штормовку он сбросил вместе с рюкзаком возле котла. Стрелялка осталась там же.
– Да заткнись ты, урод! – с самыми хамскими интонациями крикнула Жека.
Вовец достал зажигалку, поднял над головой длинное желто-голубое пламя.
– Кто это? Тоже заложник? – спросил Вовец с любопытством.
– Да так, труп ходячий. – Жека презрительно махнула рукой. – Одним словом, Шеломов.
Вовец осмотрелся, насколько позволял мертвый газовый свет. Погасил зажигалку и осторожно присел на кровать, стараясь держать спину прямо.
– Боже мой, ты вернулся ради меня. Какой ты! Правда, мы выберемся из этого кошмарного подвала?
Вовец дернулся и охнул от боли. Жека слишком сильно провела ладонью по спине.
– Осторожно. У меня вся спина дробью нафарширована.
– Я же не знала, прости. Что ж ты сразу-то не сказал? – засуетилась девушка. – Раздевайся, надо посмотреть, что-то сделать, забинтовать или ещё как-то… Это они, гады такие, в тебя стрельнули? Я же слышала, гремело в коридоре.
Стараясь не делать резких движений, Вовец развязал и снял парашютный строп обвязки. Потом стянул рубашку. Улегся, постанывая, на живот. Из угла доносилось невнятное бормотание Шеломова. Похоже, за многие месяцы подземного заключения, у него появилась такая привычка – не то думать вслух, не то таким образом разговаривать самому с собой.
