Автор
В мир ворвались темнота и тишина, где каждое движение вызывает бурю ненужных снов. Для Кати, казалось, не было места спрятаться под одеялом, скрыть себя от безжалостного взгляда ведьмы, которая смотрит на нее, словно на жертву.
За дверью было по-прежнему тихо. – Нина! – крикнул он требовательно и нетерпеливо. – Что творится, черт побери! Ко мне могут, наконец, подойти! Нина! Я кому говорю!
Дверь кабинета, где он провел ночь, и не подумала открыться. А на пороге все не появлялась та, которой, видимо, доставляет удовольствие мучить его по утрам. Она ведь лучше всех знает: сильнее свирепой жажды душат его сейчас угрызения совести. Он, конечно, вчера шумел и обижал свою милую, но такую бескомпромиссную Ниночку. Но что же теперь делать ему: подыхать из-за ее глупых обид? Она же знает, что он не может без нее, что он сейчас вообще ничего не может.
– Ниночка! – взревел Константин Николаевич в отчаянии и страхе. – Ты дома? Ты жива? Ниночка!
Он нашарил на полу свою палку с массивным набалдашником и стал колотить ею в стену. Дверь открылась. На пороге стояла жена, как всегда, с утра тщательно причесанная, полностью одетая, с непроницаемым выражением лица.
– Тебе что-нибудь нужно? – холодно осведомилась она.
– Очень нужно, – взволнованно ответил он.
– Нет, – произнесла Нина голосом его первой, самой ненавистной учительницы. – Что-нибудь еще?
– В таком случае да. Что-нибудь еще, – он попытался растравить в себе обиду, чтобы просьба звучала убедительнее. – Что мне остается, кроме двух бутылок пива? Ниночка, я прошу тебя, позвони собачнице Тасе, чтобы принесла.
– Тебе придется собраться без пива. Звонили из больницы. Там очень серьезный случай. Молодая женщина в тяжелом состоянии и с высокопоставленными родственниками. Зинаида Васильевна сказала, что до твоего приезда девушке не будут назначать лечение, а ее торопят. Она предупредила, что пришлет машину, как только ты встанешь.
– Я не могу! Ты же знаешь! – Его глаз смотрел жалобно, умоляюще, но Нина уже вышла из комнаты.
Константин Николаевич чувствовал себя маленьким обиженным мальчиком. Он натянул одеяло на лицо и, стыдясь самого себя, тихонечко всхлипнул.
– Костя, – шепнул кто-то над его ухом. – Повернись ко мне, Костя, побыстрее.
Он просто бросился на этот шепот. Сестра Марина, девочка, ласточка. Константин Николаевич прижал к губам руку немолодой женщины с печальным, даже недобрым лицом. Он-то знал, какое прекрасное, золотое сердце у его сестры Марины.
