В камине плескались огненные языками, уютно светя над столом, где император и его гость обменивались взглядами, как две капли воды. Яркие ложки и ножи на тонком деревянном блюде свидетельствовали о безупречных кулинарных навыках хозяина, а мысленно подумал я: каждый предмет здесь служит своей целевой цели....
Она никак не отреагировала на кость, а посмотрела на меня и произнесла:
— Верующие отправились домой. И теперь их вера ещё сильнее укрепилась.
— Благодарю, — проронил я, видя, что Бурая не врёт.
Кажется, она прирождённый лидер, способный насрать в рот, но так, что люди поблагодарят её и с восторгом попросят ещё.
— Надо бы убрать останки, — пробормотал Сломанный рог, почесав затылок."
"— Уберёте, но пока слушайте меня и запоминайте. Возможно, в городе орудуют и другие эмиссары недружественных мне богов.
— Кем? — вскинул брови минотавр.
— Мясным костюмом, который иногда надевают боги, чтобы ходить среди смертных, — удивила меня своими знаниями жрица, хмуро блеснув глазами.
— Откуда ты знаешь об этом? — подозрительно спросил я, почувствовав, как кожу лица стягивает подсохшая кровь кошака.
Та промолчала, но очень выразительно посмотрела на минотавра. Мол, не буду при нём говорить.
— Сломанный рог, иди проверь, действительно ли на небе сияет луна. И сразу не возвращайся. Несколько раз убедись в этом, — приказал я зверолюду.
Тот удивлённо хмыкнул и даже разинул желтозубый рот, желая что-то сказать, но потом со стуком захлопнул его и бодро погрохотал копытами в сторону выхода, видимо, все-таки сообразив, что его попросту попросили удалиться.
— Я должна вам кое-что рассказать, господин, — выдала женщина, тяжело роняя слова.
— Хорошее начало. Интригующее. Надеюсь, и всё остальное будет соответствующим. Может ещё и бутылочка винца есть, чтобы задумчиво выпить под твой рассказ?
— Вина нет, но есть вот это, — проговорила жрица, подошла к истукану и сунула за него руку. В ней появился бурдюк.
Видимо, в этих целях Бурая и использует его.
Я цапнул протянутый бурдюк и приготовился слушать женщину. А та вздохнула, поправила колпак и заговорила, уставившись затуманенным воспоминаниями взором на улицу, разлёгшуюся во тьме ночной за настежь распахнутыми дверьми:
— Моя мать была жрицей Маммоны. Она двадцать лет служила ей верой и правдой.
