В камине плескались огненные языками, уютно светя над столом, где император и его гость обменивались взглядами, как две капли воды. Яркие ложки и ножи на тонком деревянном блюде свидетельствовали о безупречных кулинарных навыках хозяина, а мысленно подумал я: каждый предмет здесь служит своей целевой цели....
Я же в тот момент наблюдал другую метаморфозу, не менее разительную. Румянцев сперва будто не узнал меня, но чем больше я с ним говорил и убеждал, что верну ему ногу, тем больше он пробуждался.
Доброслав словно медленно-медленно выбирался из чёрного болота, утянувшего его на самое дно. К его глазам постепенно возвращался блеск, взгляд снова наполнялся жизнью, а страдальческие морщины на юном лице разглаживались. В итоге он крепко обнял меня и чуть не расплакался. В те мгновения даже моё чёрствое, как прошлогодний снег, сердце дрогнуло.
— Ты снова будешь ходить, — заверил я его, чувствуя, как от медвежьих объятий здоровяка воздух застрял в груди. — Только отпусти, пока рёбра не сломал.
— Спасибо, спасибо! Век буду помнить! — прочувственно выдал он и откинулся на подушку.
— Я не понимаю, почему ты сразу не воспользовался моим именем и не потребовал, чтобы тебе вернули ногу, угрожая тем, что Рука императора открутит им головы, — недовольно проговорил я, поправив пиджак.
Тот даже не скомкался, словно Румянцев и не тискал меня.
— Нет. Не в моих правилах так поступать. Это не по-дворянски, — убеждённо сказал парень, проведя рукой по лысой голове.
— Знаешь, многие аристократы не согласились бы с тобой, — насмешливо произнёс я.
— Верно, господин Громов, — вдруг поддакнул второй боец, лежащий в палате.
— А чего ты, Румянцев, не дал на лапу местному главному врачу? У тебя же есть деньги, — полюбопытствовал я, попутно благодарно кивнув бойцу.
— Ненавижу мздоимцев. И родственникам сказал, чтобы они ни копейки ему не давали. Мой отец хотел пристыдить этого Альфредика, даже опустился до брани. А этот мерзавец лишь эдак высокомерно улыбался. И его улыбочка не пропала, даже когда отец пообещал пожаловаться на него в министерство и подать в суд.
— Я сотру с его лица эту улыбку, — азартно заверил я Румянцева.
И вот сейчас Альфред Георгиевич потел напротив меня. Вонь его ужаса и пота наполняли кабинет.
— Г-господин Громов, — заикаясь, выдал он. — Каждый может ошибиться. Признаюсь, я несколько… э-э-э… злоупотребил своим положением. Но вы поймите, я ведь не для себя это делал. Скажем так, этого требовали интересы моего весьма прославленного и уважаемого рода. У нас сейчас не очень хорошее финансовое положение.
