Ну, никого, конечно, не убили, пуля ударила его в плечо, отчего он упал с кровати и сломал руку. Плохо сломал, перелом оказался сложный, в двух местах.
Жена бросила пистолет и убежала, едва не сбив Нинку с ног. Любовница же билась в истерике, не делая попыток помочь своему хахалю. Тут Нинка оказалась на высоте. Она подняла несчастного мужика на кровать, зафиксировала перелом, обработала синяк на плече и вызвала «Скорую». После чего надавала пощечин этой истеричке и велела хоть одеться, а то смотреть противно.
«Скорая» забрала больного, который в последнем слове умолял Нинку не вызывать полицию, а то мать его детей посадят. Очевидно, боялся остаться с ними один на один.
Пока суд да дело, разлучница собралась да и дала деру из квартиры, оставив в комнате такой кавардак, что Валерка ругался последними словами. С тех пор ее больше не видели, а мужик провалялся в больнице полтора месяца, потому что перелом никак не заживал, а потом вернулся к жене, которая от радости, что он не заявил на нее в полицию, таскала ему передачи в больницу и приняла обратно.
После этого случая Валерка решил сдавать комнату только одиночкам, причем исключительно мужчинам.
Нинка воспрянула было духом в надежде устроить свою личную жизнь, но попадались либо законченные алкоголики, либо вовсе ненормальные. Один ходил по квартире в шапочке из фольги, чтобы нейтрализовать вредное воздействие от волн, исходящих из мобильных телефонов.
Хорошего мужика жена из дома не выгонит, поняла наконец Нинка и решила искать в других местах.
Сейчас Валерка, конечно, очень на меня разозлился: он же пообещал уже мою комнату, люди завтра въехать собирались, а тут такой облом. Но мы с Нинкой быстро поставили его на место, прямо напомнив, что без нашего согласия он комнату сдавать не может, так что не нужно ему с нами ссориться.
С такой постановкой вопроса Валерка никак не мог не согласиться и ушел, напоследок присовокупив, что завтра придет новый жилец в его комнату.
И он таки явился в воскресенье во второй половине дня. Звонок был такой робкий, что я его не расслышала, а у Нинки вообще гудел пылесос. Короче, открыла я на звонок только с третьего раза. На площадке топтался хлипкий такой мужичок непонятного возраста – может, к сорока, а может, и после пятидесяти. Одет он был в застиранную рубашечку с короткими рукавами, которую Алевтина Ивановна называет почему-то бобочкой, и серенькие невзрачные брючки.
