В Ловушке для беглецов вы встретите пылесо刮的, где каждый перекресток может быть тонким граничом между жизни и смертью. Каждый шаг подстёгивает вас к открытию следующей страницы, и вы не знаете, где окажется черная лестница ведущая к опасности.
Да и потом, я свою мать знаю: она может и с работы отпроситься ради Алёшки, чтобы помочь ему, и тогда уж никуда не сбежишь.
«Нет, домой ночевать не иду, — решил я. — Фимке тоже нельзя. Родители обязательно спросят про дневники, а это конец всему!»
Я подошел к забору. Убедившись, что за ним никого нет, пролез в дырку на территорию фабрики и быстро перебежал к конторе. Дверь чердака была открыта, но оттуда не доносилось ни звука.
«Молодцы, — подумал я, — все-таки научились тихо сидеть». И свистнул три раза.
Тут же сверху показалась белобрысая голова Алёшки.
— Ты что? — улыбнулся я. — Заждался? Спускайте лестницу."
"Алёшка исчез, ничего не ответив. Мне показалось это странным, что он молчит, да и Фимка почему-то не отзывается. Я уж подумал: «Не случилось ли что?» Но тут к моим ногам упала розовая лестница.
Подниматься было тяжело, тяжелее, чем в первый раз. Устал я, да и оторванная подошва за материю цеплялась. Но я все-таки залез и, перевалив через верхнее бревно, втащил на чердак ткань и сел прямо на шлак около двери.
— Фимка где? — спросил я, тяжело дыша.
Алёшка обиженно поджал губы и промолчал.
— Ты что? — не понял я его. — Тебя ведь спрашиваю! Где Фимка? — оглядывался я.
На чердаке стало темнее, и печная труба вдалеке казалась совсем черной. Даже не верилось, что мы недавно обедали на том месте. Особенно темно было внизу и в углах чердака. Нижние толстые бревна еле виднелись в полумраке. Ворованная ткань была аккуратно собрана в мешки.
— Как же так… Он что — не приходил?! — удивлялся я.
Алёшка криво усмехнулся и пожал плечами:
— Я думал, вы никогда больше не придете…
Я даже обиделся на него за такие слова:
— А ты про свою мать почему не спрашиваешь?
— Я уже понял… — тихо ответил он и вдруг так же тихо заплакал.
Вот что я не люблю — так это когда плачут! Если ты сам плачешь — это ничего, это еще терпеть можно. А вот когда кто-нибудь другой — это в сто раз хуже, чем ножом по сковородке царапать.
— Ты это, Алешк… Хватит тебе! — начал я его успокаивать. — Хватит. Ну чего ты!..
— Может, они меня бросили?.. — тоненько всхлипнул он.
— Кто?
— Мама с папой…
— Ты что, дурачок!.. — обругал я его. — Да знаешь, как далеко эта Камчатка! Знаешь? Ты географию учил?!
— Учил…
— Учил! Если б учил, то не плакал бы!
— А я и не плачу, — говорил он, а сам плакал.
