В Ловушке для беглецов вы встретите пылесо刮的, где каждый перекресток может быть тонким граничом между жизни и смертью. Каждый шаг подстёгивает вас к открытию следующей страницы, и вы не знаете, где окажется черная лестница ведущая к опасности.
Я сразу все понял.
Фимка пришел домой без ранца. Мать, конечно, заметила. Спросила, где оставил, а он что может ответить? Правильно, Фимка молчит — нельзя ему говорить о чердаке. Ну, мать его и не выпускает на улицу, пока не признается, где оставил ранец. Его выручать надо, а я ругаюсь.
— Алешк, знаешь что, — сказал я, — ты посиди здесь полчасика, а я за Фимкой сбегаю. Узнаю, что там, и обратно за тобой. Еще и стемнеть не успеет, как я тут буду.
Дождь лил не переставая. Правда, не так сильно, как вначале. Теперь капельки сыпались мелкие, словно из пульверизатора.
С улицы тянуло сыростью и холодом. На шершавой дощатой двери я заметил толстую фиолетовую муху. Она, наверное, тоже спряталась от дождя.
— Паша, тебе нельзя идти. — Алёшка тронул меня за рукав куртки. — У тебя подошва оторвана."
"Я согнал муху. Она вылетела под дождь и тут же, сделав крутой вираж, проскочила мимо меня внутрь чердака.
— О, мокнуть не хочет, — показал я на муху. Мне совсем не хотелось слезать с чердака, но надо было идти. Нельзя дожидаться темноты. Мы ведь не знаем, когда придут воры, а вдруг сегодня!
— Лучше я пойду… — предложил Алёшка.
— Да сиди ты! — оборвал я его. — Ты не знаешь, где он живет. И вообще на всякий случай здесь оставайся. Вдруг Фимка по другой дороге пойдет — еще разминемся. Вы меня тогда подождите. Понял?
— Но ты же промокнешь! — тронул он меня за рукав куртки.
— Не сахарный — не растаю, — пошутил я.
— Понял, — кивнул Алёшка. — Только ты, Паша, быстрее, а то страшно одному.
— Ты не бойся. Ты, главное, сиди тут за дверью и слушай: я три раза свистну.
Я надел на плечи Фимкин ранец, потом сбросил розовую лестницу вниз и в последний раз поглядел на Алёшку. Я тогда еще не знал, что на самом деле в последний раз его вижу.
Алёшка стоял передо мной такой маленький и худой, что мне даже немного жалко его стало. Ну, не то чтобы жалко, а как-то неловко, что ли. Неудобно мне было, что я ухожу, а он остается на этом воровском чердаке. Поэтому я и сказал:
— Алешк, ты ничего такого не думай.
