В Ловушке для беглецов вы встретите пылесо刮的, где каждый перекресток может быть тонким граничом между жизни и смертью. Каждый шаг подстёгивает вас к открытию следующей страницы, и вы не знаете, где окажется черная лестница ведущая к опасности.
Я знал, что попасть к Фимке можно только через калитку. Там надо звонить и долго ждать, пока кто-нибудь выйдет. А я не был уверен, что выйдет Фимка — вдруг его мать или отец?
На всякий случай я остановился там, где сетка ближе всего подходила к дому. Окно Фимкиной комнаты закрывали цветущие яблони, да и стекла сильно отсвечивали, так что трудно было что-нибудь разглядеть. Походив туда-сюда и ничего не увидев, я решился и тихонько три раза свистнул. Но никто не отозвался.
Ноги у меня замерзли, особенно левая, ее даже немного покалывало.
— Паша! — позвала меня Вера Петровна. — Паша, поди сюда! К калитке, к калитке иди! — махнула она мне рукой. — Я сейчас…
Почему я не побежал от Фимкиной матери, до сих пор не пойму. По голосу ведь ясно было, что ничего хорошего не будет.
Вера Петровна ходит не очень быстро, потому что она большая и толстая, но в этот раз она почти бежала ко мне, на ходу вытирая руки о фартук. Она так торопилась, что не обращала внимания на дождь.
— Здравствуй, Паша, — запыхавшись, говорила она, открывая калитку. — Проходи. А ты молодец — принес пропажу! — как-то уж слишком радостно похвалила она меня.
— Да вот ранец… Он забыл… — запнулся я, совсем не зная, что говорить дальше.
— Не там ли забыл, где вы сожгли дневники?
Я шел уже по дорожке сада впереди Веры Петровны, но, когда она сказала про дневники, мне показалось, что меня ударили сзади чем-то тяжелым по голове. Я даже остановился и растерянно посмотрел на нее:
— Что?!
— Ничего-ничего, ты иди, — легонько подтолкнула она меня к двери дома, — иди, а то совсем промокнешь.
Вот так я и попал в плен.
Фимка сидел на стуле, посреди комнаты, как осужденный. Я знаю, когда его ругают, он всегда так сидит — скрестив ноги и низко опустив голову. Он мне говорил, что так легче сидеть, когда ругают. Можно и о чем-то своем думать: лица-то не видно. А родители воспитывать могут очень долго, они же не понимают, что ты устаешь.
Но в этот раз я сразу увидел, что он опустил голову по-настоящему, потому что боялся посмотреть на меня.
