В темной комнате висит единственное мерцание тусклого света от лампы. Андрей Сергеевич смотрится величаво и надменно, его грубые движения заставляют дрожать горничную. Опасность проникает в уши — он готов использовать ее без жалости ради удовольствия.
Представляю Василису маленькой девочкой. Мой грудной спазм прогрессирует, становится тяжелее.
— Я ей говорила, пытаясь вразумить, что такие мужики не меняются. Ну кто же меня слушал. Он, видите ли, изменился, осознал, письма ей красивые пишет, обещает, что вернется и хорошо все будет, — сжимает губы Валентина Ивановна. — Я, конечно, помогала им, как могла. За Василисой присматривала, яички домашние давала, молока от козы свежего. Чем могла в общем.
— И где сейчас его семья?
Я, конечно, знаю, где они. Ирина – на кладбище, Василиса – в усадьбе, но мне нужно больше подробностей.
"— Да где… — хмурится старушка. — Вернулся этот наркоман, но лучше жить они не стали. Все то же самое: попойки, наркотики, ходили тут всякие. Не работал он совсем. Все какие-то дела. Деловой, а дочка в старых кроссовках в мороз ходила. Ирину бил страшно, бегала от него по двору и к соседям. Я милицию вызову, а она в отказ: сама упала, все хорошо. Я уже плюнула на это, — отмахивается она. — Вот и добегалась Ирина.
— Сколько ей тогда было? — резко спрашиваю я. Мне почему-то на месте Васи дочь своя представляется. И я начинаю себя ненавидеть за то, что посмел вообще тронуть эту девочку.
— Да взрослая уже была, шестнадцать лет. Красавица такая.
— Что же полицию не вызвали, соцопеку?
— Так я вызвала. Увезли девочку. А через неделю привезли какие-то мужчины.
— Какие? — подаюсь к женщине, сжимая чашку.
— Да откуда же я знаю. Один – главный у них – высокий, темный, внешность такая… — задумывается. — Отталкивающая, несмотря на то, что машина дорогая, иномарка.
