В засыпающем бараке шум ветра и пение птиц — единственные разрушители спокойствия. Искренние тихие вздохи заключенных быстро перерастают в жестокую драку, когда они решительно бросаются к людям из лагеря. Вопли отчаяния и надежды заставляют барабанить сердца каждого узника, готового вырваться на свободу — или не погибнуть в этом адском месте....
— Но потом тебя все-таки бросили на вербовку узников в лагерях?
— Да. Немцы заметили, что у меня хорошо получается уговаривать людей. Так я и оказался в Полянах. И не только. Я ведь и про Маутхаузен не соврал — там я тоже был.
— Вербовал в армию Власова? — спросил Михаил. — Или для подрывной деятельности?
— В основном первое. А там уж те, кто соглашался, сами выбирали, куда им идти.
Юркин скептически посмотрел на допрашиваемого. Да, он заговорил, рассказал правду. Вот только офицеру казалось, что не всю. Либо в чем-то этот гаденыш привирает.
Дальше Захарова допрашивали уже втроем. Тот уже ничего не скрывал: рассказывал, куда его забрасывали в разведку, кого вербовал и прочие детали. После этого следователь объявил задержанному о заключении под стражу, и его увели.
— Ну и дельце, ребята, скажу я вам, — произнес Матюшин, снял очки и потер глаза.
— Ой, не говори, друг Володя, — сказал Юркин. — Ну, об исходе дела можно не спрашивать.
— Конечно, и так все ясно.
— Будут еще, обязательно, — заверил капитан. — Мы проверим все, что нам тут наговорил Захаров, свяжемся с другими службами. Если соврал, это сразу всплывет.
— Кстати, — Матюшин вновь нацепил очки, — тут не так давно выловили вражескую разведгруппу. Правда, не всех, одного положили при задержании. Тоже из таких же, бывших лагерников, вроде этого Захарова или тех, кого он вербовал.
— Думаешь, он?
— Пока не знаю. Это у них надо спрашивать. Ну, или очную ставку провести. Если он, эти пойманные диверсанты его сразу опознают.
— Ну, вот тебе, Володя, и еще доказательства будут. Ладно, на сегодня все. А то у меня сейчас ощущение, будто я из помойной ямы вылез.
— У меня тоже, — признался Митьков.
