В тёплый летний вечер над селом Кривцово накатывается сумерки, а вокруг жужжат мухи и шуршит земля, впитывая последний дыхание дня. Аромат свежевыспаренного сена смешивается с запахом улицы и глины после прошедшего дождя, создавая невероятно реалистичную атмосферу деревенского быта....
Я давно заметил, что в споры и драки с моим соседом никто лезть не отваживается, хотя причины понять не мог.
– Детей здесь нет, – огрызнулся кто-то, – одни зеки.
– Ещё раз сунетесь к Пашке или Ваське, с землёй сравняю, – я буравил взглядом Кислого, непризнанного лидера шайки."
"– Смотри, как бы сам в неё не слёг, Бугай, – скрипнул он зубами от злости, – ещё встретимся, – отбрехался мужик, разворачиваясь, – пошли, – кинул своим.
– Вот ведь пакость человеческая, – покачал головой Миша, подбирая дрова, – не стойте, заметит кто.
Мы споро собрали наш ценный груз, занесли в барак. Скоро воздух потеплел, но все уже спали, прямо в тулупах, укутавшись в дырявые, оделяла.
С утра в столовой ко мне подошёл мальчишка от Старого:
– Бой сегодня, не спи.
Я молча кивнул, прикидывая, смогу ли подняться после драки. Но отказаться нельзя, дед слово своё держал, пайку Васе и Пашке давали, как договорились.
В шахте всё мерцало и переливалось от инея, намёрзшего за ночь. Будто мы очутились не на золотом прииске, а среди россыпи бриллиантов.
Сегодня ставили новые подпорки из лиственницы, рудник становился глубже, и свод мог обрушиться. Мы были рады такой работе. Здесь не было сурового стылого ветра, мигом сковывающего все движения.
Но возить руду всё так же продолжали, мимо нас сновали люди с тележками, поднимая добытую землю и спуская в шахту тяжёлые стволы по шатким мосткам, держа их на весу, так, чтобы бревно не утянуло за собой.
Вечером после ужина я не торопился ложиться. Тело ныло, особенно руки. Сел возле печки, стараясь хоть немного разогнать по венам стылую кровь.
Кого сегодня поставят против меня? Повезёт, если такого же задохлика, в которого превратился с голодухи. Я уже не обращал внимания на постоянные рези в желудке и сведённый почти до судорог живот. По ночам меня преследовал запах домашнего хлеба, который только вытащили из печи. Ноздри щекотал его духмяный аромат: нежный, манящий, что мог утолить чувство голода одним своим духом.
Стащив тулуп, я вывернул его и притулил возле печки, хоть немного подсушить. Почти все спали, в бараке разносилось мерное сопение, храп, стоны и причмокивание. Всем снилась еда. Она стала мечтой, недостижимой, как когда-то белоснежная яхта, пришвартованная на лазурном берегу.
Задумавшись, не заметил, как возле меня появился знакомый малец, тихонько тронул за плечо:
– Пора.
