В тёплый летний вечер над селом Кривцово накатывается сумерки, а вокруг жужжат мухи и шуршит земля, впитывая последний дыхание дня. Аромат свежевыспаренного сена смешивается с запахом улицы и глины после прошедшего дождя, создавая невероятно реалистичную атмосферу деревенского быта....
Всё не так, – опустил он голову, – не хватает мне простора. Я ведь в степи рос. Летом мы сюда на джайляу приезжали, летовка, по-вашему, зимой уходили туда, где скоту пропитание есть. Вольные были. Тоскует душа, хочется снова вскочить на лошадь и мчать по степи наперегонки с ветром. А нам сказали, надо жить на одном месте. Приспособились, – пожал он плечами, – и дома справили, да разве они заменят юрту, где очаг горит, где мать с бабушкой и сёстрами варят мясо, разливают кумыс, баурсаки жарят, шелпеки ароматные. Вечером вместе все, дед рассказывает о жизни, обстоятельно, учит внуков.
Куланбай оглянулся, словно боясь, что нас могут подслушать, и снизил голос до шёпота:"
"– А и совсем страшно стало, Егор-ака, как стали забирать людей. Говорят «кулак», скота много. Как же степнякам да без скота, они не отвечают. Вон, в мае раскулачили одного, сказали, баем он был. А мы-то эту семью давно знаем, земли, как и у всех, сколько сами и дали.
Я сорвал травинку, прикусил её зубами, ощутив приятную горечь во рту. Вот как… В памяти осталось то, как вели конвоиры арестантов, только мне всё казалось, что нас это точно не коснётся. Вспомнил давешний сон, а ну как и по мою душу придут? На кого тогда Дарья с детьми останется? Угораздило же меня попасть в передрягу.
– Всем сейчас нелегко, – ответил я степняку, что тут ещё скажешь.
Засобирались в дорогу, свернул я остатки еды, бросил в котомку. На глаза попались заросли ревеня, листья у него похожи на лопух, а черешок кислый. Даша его режет и сушит, зимой же пироги печёт, с кислинкой, душистые. Я залез в телегу, захрустел терпким черешком.
Скоро выехали мы из чащи, дорога потянулась промеж лугов, а там и завиднелась крохотная деревушка, затерявшаяся между лесом и горами.
