В тёплый летний вечер над селом Кривцово накатывается сумерки, а вокруг жужжат мухи и шуршит земля, впитывая последний дыхание дня. Аромат свежевыспаренного сена смешивается с запахом улицы и глины после прошедшего дождя, создавая невероятно реалистичную атмосферу деревенского быта....
Мальчишка был до чрезвычайности худ, непонятно, как ещё умудрялся поспевать за нами. Даже через тулуп прощупывались торчащие кости.
– Ничего, – махнул он рукой, стараясь справиться с одышкой. Дышать здесь было тяжело, каждый вдох давался с трудом, – я уже привык. Нас с отцом отправили сюда, будто бы мы испортили казённое имущество. Да только враньё всё это, сосед наш позарился на коров, что у нас были, вот и написал донос. Хорошо хоть мамку с младшими не тронули. А всё одно, скотину со двора свели.
– Не кисни, им всяко лучше, чем тебе.
Вечером, когда идти больше не было возможности, мы снова поставили лёгкие палатки, которые не защищали от холода, но хоть немного спасали от ветра. Мороз крепчал, конвоиры говорили, что скоро он опустится до минус пятидесяти, а пока нам везло с погодой.
Растопили печурку, что смастерил кто-то из железной бочки. Набрали снега и согрели воды, стараясь напиться кипятка, чтобы стало немного теплее.
– На нём спи.
– Я же в шапке, – возразил парнишка.
– Все в шапках, а поутру всё одно, волосы ото льда отдираем.
Пашку передёрнуло, видать, тоже пришлось с этим столкнуться. Он выпростал тулуп повыше и улёгся, натянув ушанку поглубже на голову.
Одно было легче. С нами больше не было детей.
"Не было больше детских смертей и это хоть немного радовало.
Правда, с нами шло несколько женщин, осуждённых за проституцию. Вот такой пердимонокль. Секса не было, а охочие до него находились. К бабью, как называли их конвоиры, относились без привычного пиетета.
К нам с Пашкой прибилась было такая. Высоченная, что та каланча, дородная бабища. Я с трудом представлял желающих её любви. Наверное, уж совсем отчаявшиеся невезучие ловеласы. Звали её Оксана.
