Ночью в Лопухах таинственное явление: сияние вдалеке, шепот под старыми дубами. Юлия убеждена, что это знак свыше. Но дядька осторожно предостерегает: приключения — идиотизм, а в глухоманишках слухи разнесутся как по носу. Там-то она найдет то, чего искала всю жизнь, или станет частью таинственной саги…...
И вот ведь странно — он стоял совсем близко, но Юлька никак не могла до него добежать!
— Юля! — позвал откуда-то Монах. — Юля! Где ты? Отзовись!
— Зачем он кричит? — пробормотала Юлька. — Сам же предупреждал, что нельзя.
— Юля! — голос Монаха постепенно отдалялся и звучал теперь едва слышно. — Юл-я-я-я! Ты где?
— Да здесь я! — Юлька, наконец, обернулась и не увидела ни сосны, под ветвями которой ещё недавно провела несколько счастливых минут, ни Монаха.
Над головой громко прострекотала сорока — заливистой издевательской трелью.
Сорока прострекотала опять, сбившись в конце на язвительный смешок. И вторя ей, зычно грянуло отовсюду:
— Эй! Эй-ю эй! Эге-ге-гей!
И взвился лес — захлопал, заулюлюкал, зашумел!
Юльку подхватило, подбросило кверху. Замотало от ствола к стволу!
Оглушённая, не понимая, что происходит, она пыталась ухватиться хоть за что-нибудь, но только изодрала ладони о грубую кору.
— Эй! Эге-гей! Эй-ю эй! — визжало отовсюду, дёргало и щипало, тащило в стороны, пытаясь разорвать.
Казалось, что этому не будет конца, и всё же чудом Юльке удалось удержаться на месте — обхватив руками тонкое дерево, она прижалась к прохладному стволу.
— Ты справишься! Ты можешь! Ты должна! — твердила себе как заклинание, изо всех сил стараясь не раствориться в панике.
Крики сделали будто потише, схлынули куда-то в лесную глубину.
Но Юлька никак не могла успокоиться, так и стояла у дерева, не решаясь оглядеться.
Под пальцами что-то вилось и пушилось, будто длинные тонкие водоросли или лишайник. И пахло странновато — гнильцой да сыростью, чем-то сладковатым и резким, противным.
Дерево шевельнулось, заворочалось под руками, медленно-медленно поплыло в бок, увлекая Юльку за собой.
И тогда она приказала себе открыть глаза и посмотреть.
Как оказалось, Юлька обнимала вовсе не дерево! А что-то живое и страшное! Длинное, тощее, ни на что не похожее!
Несуразное существо с телом-стволом и крупной человеческой головой таращилось на неё с высоты своего роста, и лицо было знакомое — дядькино! — с застывшими, словно высеченными чертами.
Существо что-то сказало, неразборчиво, непонятно.
