Автор
В Львиное озеро, как в чудесном зеркале отражаются времена и судьбы поколений, молодой человек, воинственный калека, становится символом величия и скорби. Его история врывается в сердца людей, заставляя помнить о бесстрашие и невзгодах войн, где он служил королевским ВВС....
Мы перенесли каноэ и скатанную в рулон палатку в нашу машину и снова выехали на тропу, направляясь к той точке, в которую попал Ларош, когда выбирался из тайги. Доехав до места, мы забросили за спины рюкзаки, а на плечи подняли каноэ и пешком углубились в заросли. Теперь мы были одни — четверка людей, перед которыми раскинулся Лабрадор. Между нами и побережьем, на пространстве почти в триста миль шириной, не было ни единой живой души.
К ночи мы разбили лагерь на каменистых берегах небольшого озерца.
— Вот ты и понюхал Лабрадорчику.
— Ты что, хочешь уронить наш моральный дух? спросил Ларош.
— Лучше, когда знаешь счет, — ответил Дарси. — Одно у нас утешение: по мере уничтожения провианта рюкзаки становятся легче.
…Проснулись мы с рассветом, быстро развели потухший за ночь огонь и приготовили завтрак. Утро было промозглое, на воде лежал плотный туман.
— О чем задумались? — спросила подошедшая Паола.
— Так, пустяки, — быстро ответил я. Делиться с ней своими страхами мне совсем не хотелось. С Дарси — другое дело, но с Паолой ни за что.
— Если пустяки, то лучше помогите мне грузить каноэ, — нахмурившись, сказала она."
"В этот день каноэ сослужило нам хорошую службу. Только утром мы пересекли три озера и в начале одиннадцатого добрались до четвертого — длинного и узкого.
Правда, шагать было не очень тяжело, волок легкий, много воды. Мне ни разу не удалось остаться с Дарси наедине, чтобы поговорить.
Дарси был много старше любого из нас, и к концу дня, когда волок стал труднее, темп начал сказываться на нем. Да и на Лароше тоже; лицо его побледнело, походка стала вялой. Он взял себе на хранение карту Макензи и все чаще останавливался, чтобы свериться с ней. Однако на вопрос Паолы, узнает ли он местность, Ларош неизменно качал головой.
