На березе трели скворцов играют весенний звон, Мадикен думает о новых сандалиях и календарных красках. Вокруг праздничный атмосферой наполняет рыночный вал в Юнибаккене, где Лизабет забивает гвоздь в полено, папа насвистывает и шумит в ванной, создавая радостную и живописную атмосферу весеннего дня....
Но Лизабет, проходя мимо бургомистерши, всё-таки успевает высказать о ней вслух своё мнение:
— Какая же вы дура!
Лизабет хочется хоть немного помочь Альве. Но Альва считает, что Лизабет не должна так выражаться:
— Вот увидишь, она придёт к вам и наябедничает маме, говорит Альва, останавливаясь за дверью. — Сейчас же вернись и попроси у неё прощения.
— Ни за какие гавришки! — заявляет Лизабет, крепко сжимая губы.
Альва гладит её по щеке, пытаясь смягчить.
— Ну что ты, Лизабет! Разве можно говорить бургомистерше «дура», даже если она и впрямь дура.
Лизабет ещё крепче сжимает губы. И луг мимо них величественно, как фрегат, проплывает бургомистерша. Она всё ещё злится и презрительно фыркает, глядя на Альву, которая крепко держит корзинку с лососиной.
Альва осторожно подталкивает Лизабет.
— Ну, Лизабет!
Но губы девочки по-прежнему сжаты. И лишь когда бургомистерша почти скрывается из вида, Лизабет открывает рот и пронзительно кричит на всю площадь:
— Я очень сожалею, что вы дура!
Наконец начинает темнеть.
— Дорогая Мадикен, если хочешь испортить новые сандалии в первый же вечер, тогда лучше всего надеть, их сегодня и побегать немного вокруг майского костра.
Мадикен уверяет, что будет очень осторожна. Разве можно испортить сандалии, если беречь их изо всех сил, как она и собирается сделать?
Но слова не помогают. Мама знает, как бывает на рыночном валу.
Мадикен понуро стоит передней, Мадикен, которой хотелось сразить своей красотой весь город. А времени умилостивить маму нет, потому что мама и папа ужинают сегодня вместе с друзьями в Садовом павильоне при гостинице и уже собираются ухолить.
— Пока, золотые мои бомбошечки, — говорит мама — Повеселитесь на славу у майского костра!
Да, легко ей так говорить! Мадикен злится и окончательно скисает.
— Зачем покупать сандалии, если нельзя их надеть, можешь ты мне растолковать?
— Не, не могу, — говорит Лизабет.
Она считает, что сестре следовало заблаговременно позаботиться об этом и попросить бога, чтобы он велел маме разрешить Мадикен надеть сандалии. А теперь слишком поздно.
— Она ведь уже в Павильоне, не может же бог идти туда спорить с ней о твоих сандалиях!
Мадикен фыркает.
