В мглах полуночи затаился секрет времени — мир застыл, а потоки желаний переливались стихией бездны. Здесь время кружит цирково, как призрака-волшебника над непробиваемой дверью вечности, и лишь тонкий шепот подсказывает о том, что есть суть за стенами мира нашего.
Ты же видел, что я их буквально на секунду материализовала? Вряд ли их кто засек.
– А они твои?
– Ясный перец, мои. Где бы я их стащила? На птицефабрике? – заверила его Даф.
Мефодий обошел вокруг Дафны. Водолазка сзади выглядела заурядно. Ничего не оттопыривалось, вырезы отсутствовали. Да и спина как спина. Никакого намека на крылья.
– Слушай… это, конечно, глупо спрашивать… но как это там все устроено? – спросил он.
– Ничего себе вопросик, я прямо смущаюсь!.. Нет, у меня обычная спина, если ты об этом.
– Не знаю, – сказал Мефодий.
Он уже несколько раз пытался подключить интуитивное зрение и прозреть ближайшее будущее, но не видел ровным счетом ничего.
Когда Даф и Мефодий подходили к дому № 13 на Большой Дмитровке, навстречу им выскользнула маленькая старушка с зачехленным длинным предметом в руках."
"– Мефодий, лапочка! Сердечко-то, чай, цвиг-цвиг-цвиг? Ах, роднуля ты моя одино-о-окая! – пропела она, потрепав Мефодия по щеке. – А это кто там с тобой? О, уж не Дафна ли!.. Здорово! Где твой кот-обормот? О, рожа хитрая, коварство имя тебе! Смылся от бабуси к двум… ик… коварным гусям!
– Я вас не знаю! Кто вы та… – начала было Дафна, но Мефодий предупреждающе дернул ее за рукав.
– Не дерзи, голуба моя! – нахмурилась Аида Плаховна. – Не в твои-то годы сметь так стремительно хаметь! О, какая я! Талантище из меня так и брыжжет, так и прет! От если б не работа проклятая, я бы, можить, стихи б писала в газету б!.. Я… да хоть куда еще… Хоть замуж, хоть невтерпеж, что уж, что не уж, что в балдеж!..
Аида Плаховна захихикала.
– Ну все, полетела я на крыльях любви и работы! А вы, лапочки мои, не плошайте! Разнесите там все лабиринты, чтоб знали нашего брата варяга! Чтоб неповадно было на Срединных, стало быть, землях хрень всякую строить! – заявила Мамзелькина.
Она стала было исчезать, но, вспомнив о чем-то, поманила к себе Мефодия.
– Карандашиком, родной мой, карандашиком!.. Мне что – сказали один, будет им один.
