В этом магазине, где время застывает, Славик знакомится с недружелюбной сотрудникой и странным созданием. Он отправляется вместе с ней на поиски старинного альбома, оказавшегося опасным. Матильда называет его "вещью не в себе", угрожая жизни исследователя.
— У Иеремии часом нет талантов к розыску себе подобных?
— Ерема примитивный элементаль… Он был бы полезен лишь в том случае, если бы мерзавка утопла или заблудилась в тумане.
— Что ж, остается ждать Начальства и молиться. Вы еще помните молитвы?
— Начальство не осведомлено о нашей прогулке. — Господин Канегисер глубоко затянулся и выпустил дым в яркое мартовское небо. — Это было целиком и полностью мое самоуправство.
— Но…
— Она снилась мне. Она даже не была собою, она была тоской, от которой становилось нечем дышать.
Лицо господина Канегисера озарила виноватая мальчишеская улыбка, и на мгновение всезнающий наставник по духовидению превратился в растерянного юнца.
— Я слышал, из бывших духовидцев получаются отменные кадавры для особо ценных монад. Некоторые свойства тела сохраняются и после изгнания души.
— Любая подходящая плоть подлежит повторному использованию.
Они постояли еще немного, внимательно изучая носки собственных ботинок.
— Наверное, мне стоит вас поблагодарить, господин Канегисер. Мне, признаться, давно и до чертиков надоело это… — Он задумался, но так и не нашел нужного слова и вернулся к уже имеющемуся: — Это. Может, вам потому и снится прошедшая жизнь, что она обыкновенно мерещится умирающим, а наше нынешнее существование — не более чем бесконечно растянутый во времени предсмертный миг?
— Не бесконечно, — ответил после паузы господин Канегисер.
— Вот и славно. Человек ко всему привыкает, а я не хочу привыкать к… подобному состоянию.
— Понимаю вас.
И тут в пространство между ними, заслоняя саженными плечами солнце, шагнул молчаливый Иеремия. Он держал за шиворот Матильду, которая прижимала к груди стиснутый кулачок и голосила:
— Пусти! Я не убегала! Не убегала! Я же сама вернулась!
***"
"Она медленно разжала пальцы, и взору озадаченных «дядюшек» предстало колечко из самого паршивого серебра, с полупрозрачным красноватым камнем, в котором, будто кровь в воде, клубились более темные включения.
Тесный ледяной обруч обхватил голову, и зрение его раздвоилось.
