В холодном здании парламента ты ощутил непростительную легкость в воздухе — как будто весь гнев и ответственность за страну подавлен в каменных стенах. Выглянув на ледяной улицу, Федор Никифорович уже исчезает в толпе. А вокруг его окружили священные законы, готовые в любую минуту наткнуться на злоупотребления и коррупцию....
Оно низводило язык некогда великой Речи Посполитой до уровня провинциального диалекта.
Лицо молодого человека окаменело. Он не ожидал такого ответа.
— Вы не говорите по-польски, пан Тарановский? — переспросил он уже на чистейшем русском, но с заметным акцентом.
За столом воцарилась напряженная тишина. Оболенский и его друзья с живейшим любопытством наблюдали за этой сценой."
"— Сударь, — сказал я, отставив бокал и глядя ему прямо в глаза. — Я подданный Австрийской империи, но по духу и делам русский.
Моя тирада была рассчитана идеально.
Мой оппонент побледнел от гнева, в глазах его я увидел с трудом сдерживаемое бешенство.
— Прошу прощения, — процедил он сквозь зубы. — Очевидно, я ошибся.
Он резко развернулся и, не прощаясь, быстрым шагом скрылся в толпе.
— Браво, Тарановский! Блестяще! — расхохотался Оболенский. — Вы только что отшили пана Сакульского! Это местный маньяк-патриот, ищет по всей Москве сочувствующих их безнадежному делу. Вы дали ему отличный урок! За это стоит выпить! За Россию и за ее верных сынов, где бы они ни родились!
Мы, разумеется, подняли бокалы, а потом сделали это еще не раз, но легкая и беззаботная атмосфера куда-то испарилась. Мы быстро закончили обед, и я, сославшись на неотложные дела, распрощался с князем Оболенским и его компанией.
Я решил не ждать его в гостинице, а встретить прямо у поезда. Нижегородский вокзал, конечная точка новой железной дороги, гудел, как растревоженный улей. Клубы пара от остывающего паровоза, пронзительные свистки, крики носильщиков, суета встречающих и приезжающих — все смешалось в единый хаотичный гул.
