В холодном здании парламента ты ощутил непростительную легкость в воздухе — как будто весь гнев и ответственность за страну подавлен в каменных стенах. Выглянув на ледяной улицу, Федор Никифорович уже исчезает в толпе. А вокруг его окружили священные законы, готовые в любую минуту наткнуться на злоупотребления и коррупцию....
Это было все равно что увидеть, как архиепископ Кентерберийский пускает с молотка собор Святого Павла.
— Что случилось, Джонни? — крикнул кто-то из толпы. — Беринги вышли из игры?
— Без комментариев! — бросил Прайс, вытирая со лба испарину. — Пять тысяч! Кто возьмет?
И в этот момент в противоположном конце зала, где торговали иностранными бумагами, появился новый игрок. Фигура, которую здесь раньше не видели. Невысокий, но очень колоритный господин с экзотической внешностью, в костюме, который кричал о его обладателе громче, чем любой глашатай.
Он небрежно подозвал себе известного маклера, мистера Гринвуда, и что-то тихо ему сказал. Гринвуд повернулся, его глаза округлились, и он закричал, перекрывая шум:
— Продаю ГОРЖД! Тысячу акций!"
"Эта продажа на фоне панического поведения брокера Беринга оказалась последней соломинкой, сломившей спину верблюда по имени ГОРЖД. Толпа сделала единственно возможный вывод: «Беринги знают правду и бегут! А Ротшильды это подтверждают!»
Тут же, как по заказу, мистер Прайс выбросил на рынок еще один пакет — десять тысяч акций.
— Что происходит, черт побери⁈ — кричали друг другу маклеры. — Это крах!
— Говорят, этот новый… Ротшильд… — шептались в кулуарах. — Не из лондонской ветви. Не из парижской. Какой-то побочный, из Австрии. Уж если они привлекли даже дальних родственников — дело действительно скверно!
Изя меж тем продолжал свою игру.
В Париже сценарий повторился с французским изяществом.
Паника здесь была еще более истеричной. Маклеры кричали, жестикулировали, кто-то даже делал вид, что падает в обморок.
К концу торгового дня, когда гонги на этих биржах возвестили о закрытии, все было кончено.
