В холодном здании парламента ты ощутил непростительную легкость в воздухе — как будто весь гнев и ответственность за страну подавлен в каменных стенах. Выглянув на ледяной улицу, Федор Никифорович уже исчезает в толпе. А вокруг его окружили священные законы, готовые в любую минуту наткнуться на злоупотребления и коррупцию....
Логика была проста: если при живом директоре все так плохо, то что же выяснится после его смерти?
Паника превратилась в агонию. Все, кто еще держал акции, бросились от них избавляться по любой цене. Это было уже не падение, а свободный полет в бездну. За один день торгов акции ГОРЖД рухнули еще.
Итак, общее падение за три дня составило более сорока процентов. Огромная финансовая империя, казавшаяся незыблемой, лежала в руинах.
Где-то в Лондоне Изя «Ротшильд», а в Париже доверенные люди Кокорева и Штиглица уже начали действовать.
Дело в том, что самым мощным средством, все еще поддерживавшим курс акций, оставалось одно — государственная гарантия дохода для акционеров. Это был последний бастион, поддерживавший курс. И его нужно было разгромить. Хотя бы на несколько часов.
* * *Человека, которого мне описал Изя, надворного советника Семена Аркадьевича Подсекина, заведующего международным отделом, я нашел в его скромном кабинете, заваленном депешами и какими-то гроссбухами.
— Господин Подсекин? — начал я, закрывая за собой дверь.
Он поднял на меня неуверенный взгляд.
— Я по частному, но чрезвычайно важному и, — тут я сделал паузу, — взаимовыгодному делу.
Он облизнул пересохшие губы и указал на единственный стул.
— Слушаю вас, сударь.
Я не стал садиться, продолжая нависать над его столом, как коршун надо добычей.
— Семен Аркадьевич, я знаю, что ваше жалованье составляет сто двадцать рублей в месяц. Я также знаю, что у вас три дочери-бесприданницы и карточный долг в пять тысяч рублей.
Тут его лицо стало пепельным. Он вжался в кресло, ожидая расплаты.
— Вы от господина Маврокордато? Уверяю вас, я все ему отдам!
— Нет, не от него.
Он смотрел на деньги как завороженный. Его кадык дернулся.
— Что… что я должен сделать? — прошептал он.
— Пустяк. — Я улыбнулся.
