В холодном здании парламента ты ощутил непростительную легкость в воздухе — как будто весь гнев и ответственность за страну подавлен в каменных стенах. Выглянув на ледяной улицу, Федор Никифорович уже исчезает в толпе. А вокруг его окружили священные законы, готовые в любую минуту наткнуться на злоупотребления и коррупцию....
Я поклонился, стараясь, чтобы это не выглядело ни подобострастно, ни развязно.
— Мадемуазель Кузнецова. Разрешите представиться: Владислав Тарановский. Коммерсант из Сибири. Потрясен вашим несравненным талантом!
Она вежливо кивнула, но я заметил, что мои слова скорее обеспокоили, чем порадовали ее. Похоже, она решила, что я очередной воздыхатель, явившийся предложить содержание, и уже раздумывала, как бы половчее от меня отделаться. Понятное дело — такие визиты для нее всего лишь привычный шум, фон, который сопровождает ее везде и всюду.
— Весьма любезно, господин Тарановский. Благодарю вас, — наконец ответила Анна. — Вы что-то желаете сообщить? Простите меня за прямоту, но у меня совсем мало времени!
Гм. Не очень хорошее начало. Ну да ладно!
— Простите и вы меня за прямоту, мадемуазель. Я пришел к вам не с цветами и не с комплиментами, хотя ваш гений их, безусловно, заслуживает. Я пришел за милостью.
Ее изящные тонкие брови изогнулись в удивлении.
— Простите, сударь? За милостью? Ко мне?
— Да, именно к вам. Это одно дело, очень важное для многих людей, для развития целого края там, в далекой и холодной Сибири. Оно может принести огромную пользу всей России. Но оно застряло, увязло в бумагах, в столичных интригах, как муха в паутине.
— При чем же здесь я, сударь? Я правда ничего не смыслю ни в делах, ни в интригах.
— Вы правы, вы ни при чем. Но есть единственный человек во всей империи, который может одним своим словом сдвинуть дело с мертвой точки.
"При упоминании этого имени ее щеки едва заметно порозовели, взгляд стал еще более настороженным.
— Но… его высочество сейчас нездоровы и никого не принимают. Об этом знает весь Петербург!
— Мне это известно, — мягко сказал я, глядя ей прямо в глаза. — И я понимаю почему. Но дело не ждет. И я подумал… осмелился подумать… что, может быть, вы… Вы, чей голос он в конечном итоге услышал, даже когда был глух ко всему остальному миру… не сочтете за труд передать ему одну-единственную, крохотную просьбу? Не за меня — за тех людей, которых ждут сейчас в Сибири вестей из столицы.
Девушка молчала, склонив прелестную головку и теребя шелковую ленточку пеньюара.
