Весной 1945 года майор Федор Седых привозит в батальон молодую немку-беженку Линду и поселяет её рядом со своей комнатой. Этот дерзкий поступок вызывает волну скандала и осуждения среди офицеров. Перед героями встанет испытание любовью и долгом в последние дни войны.
Удиравшие немцы, ничего не успевшие испортить в городке, оставили нам и идеально подходивший для наших целей объект – городской полицейский участок. Поскольку городок был райцентром и участок здесь был солидным – в два этажа, с нескольким кабинетами для чиновников, приличных размеров полицейской дежуркой и камерами в полуподвале, способными, судя по количеству нар, гостеприимно приютить человек двадцать. Достался он нам в целости и сохранности: все ключи камер на месте, даже парочка карабинов в оружейке осталась. Единственное, что прихватили с собой фрицы, удирая, – личные дела сотрудников, а вся остальная канцелярия осталась в полной неприкосновенности – как сказали обследовавшие здание Анжеров со смершевцем.
А вот гараж на три машины оказался пуст – судя по всему, при нашем наступлении они всем личным составом драпанули подальше от сложностей жизни. Приспособить его оказалось вроде бы не к чему, и он все эти дни простоял бесхозный, запертый своим собственным ключом (мы лишь предварительно забрали карабины и патроны из оружейки и содрали все портреты нацистских вождей вкупе с вывеской, украшенной ореликом со свастикой в когтях).
И вот – неожиданно пригодился. Еще когда возвращались с равнины, я выделил Анжерову четырех бойцов из разведвзвода на роль конвойной команды, а когда приехали в городок, отправил к нему одного из штабных писарчуков со стареньким, но работящим «Ундервудом» – этот писарчук уже не раз участвовал в допросах пленных, так что дело знал.
Стук этого «Ундервуда» я и услышал, едва вошел в маленькую приемную. Войдя в кабинет, увидел еще одну давно знакомую по Германии картину: сидевший перед Анжеровым на краешке казенного стула рослый тирольский стрелок, белобрысый и конопатый, съежился, словно стараясь стать меньше ростом и пожиже комплекцией (хотя мог бы, пожалуй, одной рукой «сорокапятку» катить), смотрел искательно, вдохновенно повествовал, как он на выборах в рейхстаг трижды подряд голосовал за коммунистов, а потом не мог это делать по чисто техническим причинам: клятые нацисты запретили все партии, кроме собственной, а заодно и голосование. Но в глубине души… о, в глубине души он всегда оставался убежденным коммунистом и страшно рад, что наконец-то попал к советским товарищам и больше не придется воевать за проклятого Гитлера, которому, разумеется, капут… И все такое прочее.
Анжеров слушал его с безучастно-терпеливым видом – наслушался таких арий изрядно.
