Весной 1945 года майор Федор Седых привозит в батальон молодую немку-беженку Линду и поселяет её рядом со своей комнатой. Этот дерзкий поступок вызывает волну скандала и осуждения среди офицеров. Перед героями встанет испытание любовью и долгом в последние дни войны.
Краем уха я слышал, как слева примерно то же самое и почти теми же словами докладывает Чугунцову плечистый белобрысый старлей – видимо, тот самый Каштан. Правда, с учетом их специфики – Греков уже закончил и, выслушав мой приказ, отправился сажать свою роту на грузовики, а белобрысый добавил еще, что они никаких интересных бумаг у пленных не обнаружили.
Пленных поделили не совсем по-братски – как и следовало ожидать, радиста, а заодно обер-лейтенанта заграбастал себе Чугунцов, а вдобавок двух наугад выбранных, кто ближе оказался, солдат (для контрольного допроса, пояснил он, хотя я вопросов и не задавал). Остальные восемь солдат достались мне – вернее, Анжерову, который наличествовал тут же, сияя, как новенький полтинник, – кончилось его вынужденное безделье, работы привалило на весь оставшийся день, едва переваливший за полдень.
Я против такого дележа и не думал протестовать – все равно с результатами допросов смершевцы меня ознакомят как начальника дивизионной разведки, пусть и временного. Главное, лес был полностью очищен от немцев, и разведчикам на пути к заслону ничто больше не угрожает. Так что в городок я возвращался в распрекрасном настроении, быстро передавшемся Васе Тычко с Кузьмичом, которое усугублялось еще и тем, что наши потери оказались, смело можно сказать, несерьезными – два тяжелораненых и одиннадцать ранены легко, а убитых нет вообще. По сравнению с нашими прошлыми делами (как называли бои в старину) – право же, пустяк…
Вот только распрекрасное настроение мне чуточку подпортили четверо немцев, смиренно дожидавшихся в прихожей «герра коменданта» – стоя, конечно, сидеть там было не на чем, в единственном кресле устроился часовой, никак не склонный уступать его немчуре. Трое почти старики (всех относительно помоложе вымела под метелку тотальная мобилизация), и женщина лет сорока, которую я почему-то сразу мысленно окрестил «кабатчицей». Явно принаряжены в парадно-выходное, глядят искательно, подобострастно – и все, чуть что, готовы уверять, что они матерые антифашисты. Сколько мы уже встречали таких вот матерых антифашистов, просто удивительно, что при этаком их количестве фашисты продержались у власти аж двенадцать лет…
Не хотелось сейчас с ними возиться, разбирать их скучные и мизерные просьбицы. И я с внушительным видом сказал:
– Прошу прощения, сегодня, среда, неприемный день, – и добавил магическое для немцев словечко: – Таков порядок.
Подействовало, как крестное знамение на гоголевского черта.
