Весной 1945 года майор Федор Седых привозит в батальон молодую немку-беженку Линду и поселяет её рядом со своей комнатой. Этот дерзкий поступок вызывает волну скандала и осуждения среди офицеров. Перед героями встанет испытание любовью и долгом в последние дни войны.
Не прекословя, потянулись к выходу. А я подумал, что, будучи молодым и начинающим бюрократом, допустил крупную ошибку: нужно было сразу вывесить на дверях объявление на немецком насчет приемных дней – скажем, три в неделю. И приемные часы установить скупо, чтобы меньше досаждали. Нужно будет срочно озаботиться… И прямиком направился в комнату Линды. Постучался. Она почти тут же откликнулась: «Войдите!» – по-русски, понятно, и так знала, что это кто-то из нас, и ее способности здесь ни при чем – ну какой немец осмелился бы болтаться по нашему домику и стучаться в двери? А часовой в прихожей на что?
Она сидела за столиком с какой-то книгой из библиотеки беглого доктора. На ней было другое платье, вишневого цвета, в белый горошек, нравившееся мне больше того, серого (о чем Линда уже знала). Серое, это уже я знал, было раза в два подороже, но все равно, по моему сугубому мнению, у него был какой-то чересчур уж казенный вид. И точно, оказалось, Линда в нем ходила в основном на всякие институтские официальные мероприятия.
Она встала, подошла, положила мне руки на плечи, поцеловала в губы – спокойно, без малейшей тревоги.
– Что, совсем за меня не беспокоилась? – спросил я шутливо.
– А зачем? – Линда подняла брови словно бы удивленно. – Я и так знала, что с тобой ничего не случилось. Я умею, – она чуточку помрачнела. – Вот когда разбомбили Кольберг и погибла мать… Меня это в поезде накрыло – в сердце будто иглу вонзили, на миг стало темно, слабость охватила и долго не проходила… Мы с ней давно были в сквернейших отношениях, но мать есть мать… – и тут же чуточку повеселела: – Зато я точно знаю, что отец жив. Только он, такое впечатление, в плену – вокруг него что-то вроде ограды, и он не может за нее выйти. Может, он и писал через Красный Крест, но у меня же теперь нет никаких адресов – институт закрылся, а в Кольберге больше нет ни почты, ни почтальонов… Будешь пить кофе? Я только что сварила, когда увидела, как ты возвращаешься домой…"
"– С удовольствием, – сказал я, присаживаясь за столик, и подумал, может, шутливо, а может, и нет: убереги меня, господи, от такой жены! Которая, изволите ли видеть, знает на расстоянии, где я, что я, не исключено, и с кем я…
– Все ведь кончилось благополучно, я так понимаю? – спросила Линда, наливая мне кофе. – От тебя радостью, как электричеством, бьет…
– Отлично кончилось, – сказал я. – Там был серьезный народ, тирольские егеря, около тридцати.
