В деревне Маковое Море на субконтиненте, далеко от морского побережья, зима была непривычно долгой. Настоящие листопады не прокатили и когда-то зеленые берега Бенареса окрасил серый, тяжелый снег. Маки задержались в своих красных лепестках дольше обычного, словно оставаясь застрявшими в своем времени....
В отчаянной попытке предотвратить столкновение Полетт замахала руками и во всю мочь завопила:
— Берегись! Гляди! Гляди! Атансьон!
* * *После долгого тревожного бессоннья у постели матери Джоду уснул столь крепко, что не почувствовал, как лодка отвязалась и ее вынесло на середину реки к океанским кораблям, с приливом входившим в Калькутту. Разбудило его щелканье паруса фок-мачты, но зрелище нависшего над ним корабля было так внезапно, что он даже не шевельнулся, а только смотрел на резной клюв, как будто нацелившийся ухватить добычу.
Утлое суденышко с лежащим навзничь человеком можно было принять за подношение реке от благочестивого паломника, однако Джоду успел разглядеть, что перед ним не заурядный корабль с квадратными парусами, а необычная двухмачтовая шхуна. Под утренним ветром раздувался и опадал лишь фор-брамсель, хлопки которого и разбудили Джоду. На реях мачты птицами сидело с полдюжины ласкаров, а на палубе размахивали руками боцман с помощниками, старавшиеся привлечь внимание Джоду.
Шхуна была так близко, что Джоду видел зеленоватый отлив медной обшивки водореза и ракушки, облепившие мокрое, покрытое слизью дерево. Если удар придется в борт, смекнул он, лодка рассыплется, точно вязанка хвороста под топором, а его самого засосет под корабль. Длинное весло, служившее рулем, было под рукой, но времени для полноценного маневра уже не осталось; Джоду успел лишь чуть отвернуть, и шхуна ударила лодку не носом, а бортом.
— Эй! Держи! — раздался чей-то крик на английском.
На палубе шхуны кудрявый человек раскручивал линь с грузилом.
Кашляя и отплевываясь, Джоду лежал на выскобленных досках, когда чей-то голос снова обратился к нему по-английски, и он увидел яркие глаза человека, бросившего ему линь.
