— Ретт однажды сказал Скарлетт: вы как воришка, который вовсе не сожалеет о том, что крал, но очень сожалеет, что нужно сесть за это в тюрьму, — с невеселой усмешкой замечаю я. — То же можно сказать о тебе. Хотя ты и говорил, что мучаешься совестью, приезжая домой, ты не мучился. Потому что тебя все устраивало.
Резко остановившись, Антон разворачивается меня к себе.
— Ксюш…
Я уворачиваюсь, потому что он предпринимает попытку снять с меня солнечные очки. Пока я не готова на него смотреть.
— Что бы между нами не происходило, я нисколько не жалею, что когда-то тебя встретил, — с надрывом шепчет он, сжав мои плечи."
"Тупая боль усиливается, разливается по груди холодом. Эти слова прозвучали так, словно Антон пытается попрощаться.
— Отстань. — В его объятиях не просто тесно — сейчас они меня душат. — Просто, блядь, оставь меня в покое.
— Ксюш… Пожалуйста, дай мне время со всем разобраться, — Антон смотрит на меня со страданием и мольбой. — Меньше всего на свете я хотел делать кому-то больно. Чувствую себя ничтожеством… Самым херовым на свете человеком после того, что натворил.
Без его рук дышать становится проще. Соображать тоже. Только боль никуда не уходит, а лишь усиливается с каждой секундой. Я так привыкла ощущать его обожание, его трепет и заботу, что безоговорочно в них поверила. А сейчас их нет, как и нет того человека, который их дарил. Из жаркого лета меня насильно вышвырнули в лютый мороз в топике и шортах, и любая попытка согреться оказывается тщетной.
— Разбирайся со всем сколько угодно, — хрипло выплевываю я. — Только не думай, что я буду сидеть возле окна и ждать.
Сказав это, я разворачиваюсь и марширую в сторону дома. Старательно призываю праведную злость, которая так часто меня выручала, но она как назло молчит, позволяя алчной боли догрызать меня. Держась чуть поодаль, Антон провожает меня до подъезда, но внутрь не заходит.
Пошел к черту, — бормочу я, оглушительно хлопая дверью. — Это точно конец.
38
Хотела бы я сказать, что мое намерение выкинуть Антона из своей жизни не стихло к утру, но это была бы откровенная ложь. Спала я отвратительно, проснулась абсолютно разбитой и… несчастной. Ни взывание к чувству собственного достоинств, ни тысячное напоминание о том, что Антон повел себя по отношению ко мне подло и нечестно, ни горячий душ с любимым скрабом и две чашки чая с душицей не могли это исправить. Я продолжала чувствовать себя обманутой, брошенной и преданной.
Усугубляли состояние и отголоски болезни, изрядно измотавшей меня за почти две недели. В отражении зеркала на меня смотрела осунувшаяся девушка с затравленным взглядом и невесть откуда взявшимися заломами в носогубных складках.