Автор
Ени, вздыхая, рассматривает облик своего дома после долгого отсутствия. Лилёк энергично критикует все недостатки, ущипывая Ени за локоть, словно пытается запомнить каждую мельчайшую деталь. Сама Ени, несмотря на легкий замысел Лилёк, продолжает идти по улице, ни разу не глядя под ноги, что в итоге приводит к очередной досадной оплошности....
Отступаю, следя за тем Ени проходит в номер и, поднимая взгляд к потолку, словно к небесам, мысленно благодарю бога, что он вложил в эту хорошенькую голову столько чудесных мозгов. Понятия не имею, во что выльется наш разговор, но одно то, что она пришла сама и не врезала мне чем-нибудь тяжелым, внушает оптимизм.
Ени останавливается посреди комнаты, неодобрительно смотрит на стакан и початую бутылку коньяка, на полную пепельницу окурков. Пожимаю плечами: как мог — так и успокаивался. Лучше, чем превратить номер в хлам.
После минутного колебания, Бон-Бон берет на треть наполненный стакан, смотрит в янтарную жидкость, словно в зеркало откровения, а потом залпом выпивает до дна. Кривится, кашляет и очень неумело пытается скрыть выступившие слезы. Я правда пытаюсь сдерживаться, но ее лицо в этот момент такое милое, что смех непроизвольно вырывается наружу.
— Пить ты не умеешь, — констатирую я.
— Тоже мне выдающийся талант, — сиплым голосом отвечает Ени и елозит языком во рту. — Мои пробы провалились.
— Тебя прослушивали слепоглухонемые?
Моя лесть явно ей по душе, потому что Бон-Бон начинает улыбаться, и я снова вижу перед собой девчонку, которая ворвалась в мою жизнь идиотскими полосатыми гольфами, взрывным характером и обезбашенностью. И на душе становится легче, потому что какой бы ни была ее реакция на случившееся, она точно не из перечня типовых.
— Я думаю, нам нужно обсудить дату, — старательно пряча улыбку, говорит Бон-Бон.
— Дату… чего? — Я серьезно болен этим торнадо, потому что ни с того ни с сего начинаю изображать из себя хищника и подкрадываться к ней мягкими шагами.
— У кого-то слабая память, — журит Бон-Бон.
— Старичкам простительно, — передразнивая ее, парирую в ответ. — Так что за дату ты хочешь обсудить, малышка?
— Дату, когда окольцую тебя на веки вечные, доберман.
Святой боже! Мои бедные яйца в это момент сжались так сильно, что, кажется, на хрен залезли внутрь. Никогда в жизни не испытывал такого облегчения.
— Ты хотела сказать, дату, когда я завладею тобой и спрячу в самой высокой башне самого неприступного замка?
— Собственник, — ухмыляется она, кокетливо поправляя волосы и отодвигая их ровно настолько, чтобы я увидел выскользнувшее из-под свободного горла свитера острое плечико. — Женщины не для того десятки лет отстаивали свои права и свободы, чтобы…
— Ох, Бон-Бон, прекрати нести эту феминистскую херню и поцелуй меня.
И она с визгом бросается мне на шею.
