В холодной зимней тишине Анна шла по покрытой снегом улице, каждый шаг создавал новую каплю льда на обледенелых дорожках. Окунаясь в черную землю, которой накрывали белыми хлопьями, Малышка со шрамами вызывала у нее болезненный мандраж от ее хрупкости и силы одновременно....
Первый свист и узкая, упругая плеть опускается на мокрую кожу, оставляя на нее тонкий красный след, который за мгновение воспаляется, превращаясь в неровные борозды на хрупкой спине. Не закричала. Сжала пальцы так, что только взгляда было достаточно, чтобы ощутить боль в руках, примеряя ее чувства на себя. Стало легче. На удивление. Словно уже произошло то, от чего нельзя что-либо изменить, невозможно повернуть вспять, и остается только смириться, и продолжать.
Второй. Третий.
Они градом сыпались на нее, вырывая рваные, глубокие стоны из ее груди, которая уже дрожала не переставая, выплескивая гортанные всхлипы.
Четвертый. Пятый. Шестой.
Тонкая кожа уже разошлась в нескольких местах, оголяя красное мясо по ней, выпуская алые капли-бусинки, собирающиеся в кривые дорожки, которые сплетаясь с водой, стекали вниз, раскрашивая ее белую кожу.
Седьмой. Восьмой. Девятый. Десятый.
Шернар делала перерывы все короче, желая быстрее закончить. Я был уверен, что сегодняшний вечер он проведет в компании с бутылкой из темного стекла, наполненной какой-нибудь дешевой бормотухой.
Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.
Я хотел перестать считать, невольно скрипя зубами, сжав челюсть так, что болезненная пульсация прострелила голову, въедаясь под кость.
Не простит…. Не простит….
Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать.
Эта картина навсегда останется со мной. Я попробую похоронить ее глубоко внутри своего порочного, мерзкого сознания, погребая вместе с ней ошалевшее чувство вины, которое сейчас разрывало все препятствия на своем пути, вырываясь наружу.
Нет. Всего один, последний удар и все будет кончено.
Двадцать.
Слуга отбрасывает розгу как ядовитую змею и, опустив голову еще ниже, вжав ее в толстую короткую шею, уходит прочь, засунув руки в карманы потрепанного старого сюртука, и пропадает под козырьком, растворяясь в темноте арки, оставляя меня наедине с моей болью.
Она не двигается. Словно жизнь покинула ее тело, и только короткие рваные вдохи говорят об обратном. Она так и не закричала, принимая удары по исполосованной коже, стойко, как истинный воин, перенося всю боль на которую я ее обрек.
