Автор
В холодной серой зимней ночи мать бережно накрывает своего маленького сына пушистым одеяльцем, пока они идут на скромную прогулку. Но ветер становится безжалостным, заставляя сильнее укрываться в тонком пальто и прижиматься к коляске. Чувство беспомощности и предательской жестокости нарастает, когда руки мужчины хватают ее за локти, заставляя осознавать, что мама по принуждению становится не волей бедной матери, а злом....
— Почему бы тебе просто не пойти к Родиону?
— Потому что он не голоден и сейчас мирно спит. Послушай, — вздыхаю, — мне есть, что тебе сказать, я в бешенстве после всего, что случилось, но не думаю, что пока ты при смерти у нас получится поговорить. Павел сказал, что тебе нужно набираться сил. Одного сна недостаточно, нужно поесть, Адам.
Он тяжело вздыхает, но не прогоняет меня, и я решаю, что это хороший знак. Суп едва теплый, но не холодный, поэтому решаю не бежать и не подогревать его еще раз. Собираю всю волю в кулак, сажусь рядом с Адамом на постель, беру ложку в руку и натыкаюсь на его пристальный оценивающий взгляд.
— Ты что и правда решила кормить меня из ложки?
— Адам…
— Помоги мне чуть подтянуться и тащи свой столик сюда, с рук, как инвалид я есть не буду.
Я поджимаю губы, потому что желание бросить все, поставить тарелку с супом и оставить его, слишком сильно. Вместо этого я лишь киваю, откладываю бульон и помогаю подтянуть его чуть вверх.
— Садись со мной, — просит он. — Забирайся на кровать, обещаю, что больше не буду возмущаться.
Звучит заманчиво.
— Совсем?
— Садись. И извини меня, что я так… — он стискивает челюсти. — В общем, прости.
Глава 24
Обед проходит в полной тишине. Я медленно и молча поглощаю салат и мясо, правда, из приготовленного могу есть только огурцы и курицу с сыром: эти продукты Родион воспринимает хорошо.
К моему удивлению, Адам тоже ест в тишине и не пытается меня задеть. Значит, и извинялся он вполне искренне.
— Расскажешь, как все прошло с Машей?
Я дергаюсь. Ставлю вилку на столик и, повернувшись, внимательно смотрю на Адама. Сейчас он не выглядит таким собранным и ожесточенным, как в нашу первую встречу. Теперь он более умиротворенный, что ли, хотя на его лице будто застыла гримаса боли.
— Знаешь, — резко начинаю я, но весь запал высказать ему все, что думаю, куда-то испаряется.
Разве сейчас время высказывать?
— Ты замолчала, — замечает он и его губ касается легкая улыбка.
— Не знаю, что сказать, — отвечаю честно. — Еще утром мне хотелось тебя растерзать за то, в каком положении мне пришлось оказаться, а сейчас…
— Что-то изменилось?
— Все изменилось, — горько замечаю. — Например, что я теперь не смогу уйти, зная, что Маша считает меня матерью.
