В промзоне проходит необычный аукцион в заброшенном заводе. Здесь сосредотачивается жизнь неподвластных времени галерей и фанатов. Стэф управляется с внушительным "Майбахом", наблюдая за новыми приходящими участниками аукциона, когда вокруг царит спокойствие, но втайне таится опасность....
Мари сидела на полу в своей комнате, прижавшись спиной и затылком к двери, вслушиваясь в эти полные жизни и радости звуки, пытаясь услышать один единственный голос. Иногда ей это удавалось. Иногда ей казалось, что она слышит даже тихий смех Гордея Петровича между сухим пощелкиванием бильярдных шаров. Отец был большим любителем бильярда и считал себя весьма умелым игроком. Порой Мари слышала медовый голос маменьки и торопливые шаги сбивающейся с ног прислуги. Дверь Мари не была заперта на ключ, можно было в любой момент выйти к гостям.
Потом Мари ждали бы бесконечные дни тягостно-осуждающего молчания. Лед в маменькиных глазах и в сердце не смогли бы растопить ни отец, ни Анюта. Такое уже бывало. Мари на всю жизнь запомнила то мучительное чувство собственной ненужности, когда мама отказывалась разговаривать с ней, в чем-то провинившейся двенадцатилетней девочкой. Тогда ее спасла нянюшка.
— Мария, мы сегодня едем в театр! Если хочешь с нами, тебе нужно выздороветь до вечера.
И она выздоровела! Мимолетной маминой улыбки хватило, чтобы поставить ее на ноги и сделать самой счастливой девочкой на свете. С тех самых пор Мари старалась ни словом, ни делом не вызвать маменькиного неудовольствия. Примерно тогда же она перестала рассчитывать на материнскую любовь и ласку, усвоила как аксиому, что не все мамы любят своих дочерей. Или не так. Правильнее: не все мамы любят всех своих дочерей.
Гости начали разъезжаться ближе к полуночи.
Как только дом погрузился в тишину, в дверь постучали.
— Входите! — сказала Мари, падая на кровать и до подбородка натягивая одеяло."
"В комнату на цыпочках прокралась Анюта. От нее пахло духами и немного шампанским.
