В промзоне проходит необычный аукцион в заброшенном заводе. Здесь сосредотачивается жизнь неподвластных времени галерей и фанатов. Стэф управляется с внушительным "Майбахом", наблюдая за новыми приходящими участниками аукциона, когда вокруг царит спокойствие, но втайне таится опасность....
А потом на Стешин лоб легла холодная ладонь, а сердитый голос проворчал:
— Сколько тебе раз повторять, чтобы не рассказывал ей ничего! Не нужно ей это знать! Не готова она! И не будет готова никогда!
— Так не говорил я ничего, тетушка! Ни тогда, ни теперь! Ничего из того, что ты запретила, не рассказывал.
— Не рассказывал, говоришь? А чего ж она тогда в лихоманке бьется? Тот раз чуть не захлебнулась, а теперь от нее дымом несет!
— Я же только про рыбу, тетушка. Про рыбу все в деревне знают. Что ж в этом плохого? Она про черепа спрашивала.
— Я запретила! Не должна она ничего знать ни про рыбу, ни про угарников, ни про… Марь. Что ты рассказал ей про Марь, Серафим?
Стеше нужно было затаиться, дослушать до конца этот странный разговор, но она не выдержала, закашлялась, застонала, попыталась сесть. Все ее тело горело огнем. Каждая косточка, каждая мышца потрескивала от жара и напряжения.
— Лежи, девка! — Кто-то неласково толкнул ее в грудь, опрокинул обратно на спину.
— В тот раз ей так плохо не было. С водой ей легче, чем с огнем, да?
— Вон пошел!"
"— А змейку я ей все равно вырежу! Хоть ругайся, хоть гони меня! Всем нужны обереги, а ей особенно! Видишь, какая она? Ты же видишь?!
— Серафим, в последний раз тебя прошу! — Голос бабы Марфы сделался похожим на шипение. Наверное, Серафим когда-то и ей подарил резную змейку, а теперь она сама стала злой и опасной, как болотная гадюка.
— Ты знаешь, за какие грехи, тетушка. За те грехи, которые ты сейчас на нее пытаешься повесить. Сама не решилась, а за нее пытаешься решить. — Серафим говорил спокойно, в тихом голосе его не было страха, лишь жалость.
— Хочешь девчонке помочь — делай, что велю. А советов от тебя мне сейчас не нужно.
Заскрипели половицы под удаляющимися шагами. На лоб снова легла шершавая неласковая ладонь.
— Я умираю, бабушка? — спросила Стеша. Страха не было. Серафим сказал, что за отказ от выбора нужно платить. Вот она и платит. Хоть и не знает, от чего отказалась.
— Дура ты, Стэфа. — Неласковая ладонь надавила на лоб. Должно было стать больно, а стало легче. — Жар у тебя. Простыла, видать, когда в деревню ходила.
— У меня дым, — прошептала Стеша. — Внутри дым… А раньше была вода…
— Дым… вода… Все у тебя есть, кроме мозгов, девочка.
