Автор
В старой машине стоял дым из выхлопных газов. Внутри — тишина и суета мыслей, где проносились воспоминания, казалось, они медленно окутывают ее сердце, заставляя вернуться в детство, когда она была Мара, неуязвимой и уверенной в себе. Свет лампы падает на старую фотографию — отражение молодости, где сияние ее волос подобно солнцу, а глаза — океан бездонности, словно предвещая завтрашнее исследование жизни....
Она делала все это машинально, механически, без обычной безумной радости, которую всегда испытывала, оказавшись на двадцать минут полностью во власти зрителей.
Достигнув колец, она принялась делать обычные, хорошо заученные упражнения. Она знала, что не в лучшей форме сегодня, и все же нельзя было разочаровывать зрителей.
И вот настало время бланшей."
"Обычно она заигрывала с публикой, делая разные ужимки, улыбаясь и раз или два начиная «понарошку», но сегодня она сразу приступила к настоящим бланшам.
«Это для тебя, Джоко», — шептала она, вскидывая тело вверх, затем вниз и совершая наконец полный оборот.
Обычно она делала не больше тридцати пяти упражнений, но сегодня скорбь и злоба мутили ее разум. Ей не хотелось кончать это бешеное вращение.
Зрители понимали, что на их глазах происходит нечто необыкновенное, и считали:
— Сорок восемь… сорок девять… пятьдесят…
Но она все не останавливалась, не обращая внимания на острую боль в плечах и запястьях.
Снизу за ней следили сотни глаз. Она уже слышала, как мистер Сэм кричит ей:
— Мара, хватит! Довольно!
Но ничто не могло остановить Мару. Именно сегодня она должна поставить рекорд — сделать это в честь Джоко. И она сделает это в день его смерти, в память о нем!
Через несколько дней цирк уедет отсюда, а его маленькое тельце останется лежать здесь, в этой земле. И Джоко забудут. Пройдет совсем немного времени — и как будто его никогда и не было на свете.
Но если сегодня вечером она побьет рекорд по бланшам, поставленный в 1924 году Лилиан Лей-цель, ее успех будет навсегда ассоциироваться с днем смерти Джоко. А она должна сделать все, чтобы о Джоко помнили.
— Сто сорок… сто сорок один…
Перед лицом Мары мелькали лица, воспоминания. Как она познакомилась с Джоко и как он пригласил ее с собой пообедать… как он свернулся однажды клубочком, пряча у нее на груди свое лицо… как он рассказывал ее маленькой дочурке длинную-предлинную сказку о принцессе с огненно-рыжими волосами…
— Двести… двести один…
Боль в запястьях стала невыносимой.
Мара слышала вопли зрителей, чувствовала участие людей, столпившихся на заднем дворе. Но все это ничего не значило. Она собрала в кулак всю свою волю. Она не может сдаться, она должна оказаться сильнее, чем ее тело.
