Осенью 1940 года в маленькой глубинке России деревня Орловка столкнулась со страшным природным крахмалом - ночной пожар. Среди зеленой чащи, где лето оставляло лишь слабый след, огонь прокатился по одному берегу. Вечерело, когда сухие соломенные строения деревни стали жертвами кромешной тьмы и пламени....
Все среди мужиков, пить начала…
К вопросу о разделе имущества Лямкины вернулись на следующее утро.
— Так как мы с вами сделаемся? — спросила Раиса.
— Нам ничего не надо, — поспешно заверила Мариша.
— Так уж и совсем ничего?
Анатолий отоспался, но выглядел по-прежнему хмуро.
— Надо оглядеться, — не очень уверенно сказал он. — Корову, например, сейчас, к осени, не продашь. Надо на мясо сдавать.
Раиса вдруг опять налилась гневом.
— У меня дети, а ты собираешься корову резать!
— Ты что, ее, корову, на третий этаж к себе в Костроме поволокешь?
— Да хоть на четвертый, не твоя забота!
Ничто в таких словах не было для Мариши новостью.
Но Анатолия почему-то захлестнуло. И не столько жадность, сколько непонятная Марише злоба.
— Ну ладно, тебе отдать — на это я согласен, — сказал он сестре. — Ты хоть за матерью ходила. А той шалаве за что?
— Замолчи!.. — чуть не задохнувшись, вскрикнула Мариша.
Золовка этого крика даже испугалась. К тому же наверняка считала, что на законного мужа кричать не положено.
— Да полно! — примиряюще сказала она Марише. — Чего ты больше всех волнуешься? Нервы-то свои побереги. Разберемся."
"«Шалаву», то есть Любку Кузьмину, кстати, никто к этому дележу и не подумал пригласить. Сама она близко к дому Лямкиных не смела подойти, Мариша случайно увидела ее, идущую от железнодорожной линии, с черными, не женскими, руками, в пыльном платке.
Раиса тоже приметила Любку, крикнула, чтобы та зашла. Любка вздрогнула, оглянулась и не спеша повернула к лямкинскому дому.
— Да сиди! — остановила золовка Маришу, когда та хотела уйти. — Не бойся, она баба сильно тихая.
Любка Кузьмина действительно была тихая. На Маришино «здравствуйте» ответила шепотком и больше не промолвила ни слова.
— Ну-ка, выпей и закуси, — вынесла ей тарелку и стопку Раиса.
Шурочка подбежала к матери и ухватилась за ее черную руку, потом потянулась губами к щеке. А Мариша с болью подумала: не потому ли не приехала покойная свекровь на их с Анатолием свадьбу, что совесть ее была на стороне Любки с девочкой.
Любка выпила свою стопку и немножко осмелела.
