Да и сомнительно было идти на самое важное в жизни самурая дело в чёрном европейском костюме…
Точно так же с сомнением он отнёсся к идее надеть голубые джинсы «Мустанг», в которых проводил большую часть поездки, и одну из футболок — именно в силу того, что это была слишком затасканная, слишком обыденная одежда, не соответствующая уникальности момента.
Выбор оставался крайне скудный: либо зелёная шёлковая пижама с иероглифом «ван» на спине, купленная весной в Гонконге и предназначенная скорее для подарка неизвестному другу, чем для собственной надобности (пакет всё ещё был запечатан), либо шорты-бермуды с пальмами впереди и обезьяньей улыбкой сзади, а к ним — просторная рубаха из набивного хлопка со вставками тонкой джинсовой ткани и алого атласа.
Пожалуй, да… Жаль, что нет никакой возможности сделать нормальную причёску: вот уже почти пятьдесят лет Цунэхару стригся коротко, оставляя только жёсткий полуседой ёжик. Но ещё только прилетев в Москву, он очень удачно приобрёл в сувенирном киоске шейный платок тёмно-красного цвета с разбросанными по полю золотыми абрисами, обозначавшими, скорее всего, характерные крыши русских храмов; но в перевёрнутом виде они представляли собой не что иное, как стилизованное изображение яшмовой чаши. Сложив платок по диагонали, Цунэхару сделал на редкость удачную головную повязку-кубидоси, очень точно соответствующую полноте момента.
Обременять руки оружием он счёл излишним… Впрочем, и оружия-то всего: боевой нож хамидаси работы мастера Куро, который невоспитанные таможенники принимали за модную игрушку. Кстати! — подумал Цунэхару. Если придётся быстро исчезать по направлению к родным островам, то негоже оставлять такую вещь варварам. Он сунул в карман бермудов бумажник (деньги в этом больном мире решают всё) и открыл чемодан…
Хамидаси на месте не было.
Результаты опытов на добровольцах существенно отличаются от результатов опытов над теми, кто кричит и вырывается.
На каждый шаг мост реагировал, будто был живым и нервным. Каменная шкура с небольшим запозданием реакции сжималась, вздрагивала и напрягалась под стопой, как вздрагивает и напрягается усталая наболевшая мышца от укола или короткого точечного удара. Шаги при этом были не слышны, хотя остальные звуки доносились: свист собственного дыхания, осторожные протесты Аннушки, неразборчивые голоса сзади… но казалось, что звуковая картина создана либо не слишком умелым, либо эстетствующим оператором — причём на плохо настроенной аппаратуре.
