Ошалелый жеребец единым духом пронёсся через двор, а после по улице. Улица, правду молвить, возле Кишениного нового гостиного дома была одно название. Так, дорожка прямёхонько в поле. А за полем лес. Ищи-свищи…
– Шорошка!.. – в полный голос закричала Крапива. – Шорошенька!..
Только знакомое ржание жалобно долетело в ответ. Да и оно вскоре затихло.
Конечно, Крапивины побратимы дело так не оставили. Тут же повскакивали в сёдла, пустились было вдогон, но никого не поймали. Сосед Кишени, богатый корел-людик из рода Гусей, решил помочь горю: вывел двух чутких лаек, пустил по следам. Лаечки весело пробежали чуть более версты, но потом, у широкого мелкого озера, след начисто потеряли. И виновато заскулили, прося прощения.
– В детинец поедем, – сказал один из кметей, когда уже к сумеркам несолоно хлебавши возвращались из леса. – Князю обо всём рассказать.
– А я с Лабутой перемолвилась бы, – хмуро кивнула Крапива. – Или воспретят?..
Если по совести, она даже надеялась, что воспретят. Она не виделась с батюшкой со времени праздника Корочуна… какая правда могла выплыть из-за насквозь баснословной (вот уж в чём девушка не сомневалась) Лабутиной повести?.. Что батюшка не водил своих отроков за волок резать спящее посольство новогородского князя, для неё было истиной непреложной. Но тогда что?.. Стрелы откуда, что Суворовичи на заставе в своих тулах носили?.. Меч приметный, датчанином подаренный, кроме батюшки в руке кто мог держать?.. И что за смысл был Лабуте так твёрдо обещаться на роту пойти, если всякий поехать мог на заставу и убедиться, что воевода и малая дружина его как сидели на волоке, так и сидят?.. Не обидели никого и сами никем не обижены?..
Не-ет, если уж не боялся Лабута гнева Перуна, сурово карающего за неправду, значит, намеренной лжи в его словах не было. Значит, в самом деле на посольство кто-то напал, морды хищные личинами прикрывая, и были у злодеев стрелы батюшкиных удальцов и… меч батюшкин, либо украденный, либо вынутый из мёртвой руки… (Хотя меч украсть у него… Крапива сама себя оборвала, запретив продолжать тяжкую мысль, и невесело улыбнулась, припомнив, как сама хвасталась, будто и верного Шорошку никакому вору у неё не увести…)
А всё вместе если собрать, всяко получалось, что с батюшкой случилась беда.
Это знание было так же невозможно и невыносимо, как и Лабутин поклёп. Хотелось запрудить время, словно ручей, и переменить его русло, чтобы пробежало оно мимо сегодняшнего злосчастного утра.