В глубоком омуте, где мелкие водовороты сглаживают дневной стресс, ты оказываешься неспособна вырваться. Темные тени вокруг словно копят силу, стремясь поглотить тебя в бездонную глубину. Дыхание исчезает, и тебе кажется, что горящий огонь легких только усиливается под водой....
- Что вы тут застыли? - раздался ворчливый голос старухи в чепце. Она поднималась за нами, задрав юбку почти до колен и выставив на обозрение серые от частых стирок подштанники. Кружева на манжетах нижних штанов порвались и уныло обвисли.
- Ждём вас, мамаша Жонкелия, - сдержанно сказал судья, не сводя с меня пристального взгляда.
- Что ждать? - буркнула старуха. - Идите в дом, пока не заработали воспаление легких. Не май месяц на дворе!
- Не май, - согласился судья и пошел вперед.
- Дрова берите с левой поленницы, - крикнула ему вслед старуха.
Судья кивнул через плечо, не замедлив шага, а мамаша Жо (я даже в мыслях с трудом выговаривала её полное имя) поравнялась со мной и вдруг шепнула:
- Только не скажи, что ты - не Эдит. Иначе закончишь свои дни где-нибудь в сумасшедшем доме.
Я застыла на месте, глядя им в спины. Сейчас мне как раз не помешала бы консультация у хорошего психиатра. Потому что ничего этого не может быть.
- Эдит, ты идёшь? - грубо окликнула меня старуха. - А то закоченеешь совсем.
Эти слова словно пробудили меня. Только сейчас я поняла, как продрогла. Хотелось принять горячую ванну, завернуться в пушистый халат, который предлагают в отеле, выпить горячего какао...
Я торопливо поднялась по тропинке до самого верха и очутилась перед мельницей.
Мельница!..
Слишком шикарное название для такой развалюхи! Водяное колесо стояло, хотя вода так и хлестала по его лопастям.
Я растерянно смотрела, как судья внес в дом охапку поленьев (какие поленья?! кривые суковатые палочки!), осторожно ступая по крыльцу, чтобы не провалиться, а потом сама зашла под своды мельницы, чьей хозяйкой меня называли.
Внутри всё было ещё унылее. Грязный, хотя и крепкий пол, грубая мебель - явно сколоченная кем-то криворуким. И косоглазым, в придачу. Печка - когда-то побеленная и разрисованная веселым узором, а теперь черная от сажи.
