В холоде этого кабинета, где каждый шарик часов кажется угрозой для спокойствия, мертвец чувствует себя необычно комфортно. Темные углы прячутся от его внимания, но лишь под давлением страха — когда он смотрит на них, тени скрываются и кажутся обычными, словно приспосабливаясь к тому, что происходит вокруг него....
– В сторону, – прорычал доктор Доу. – Или хуже будет.
Бергман и Фольмер неуверенно глянули на доктора Грейхилла – тот самодовольно кивнул, и тогда санитары разошлись в стороны.
Доктор Доу толкнул дверь. В «39/о.у.» было темно, но, благодаря лампе в коридоре и свету фонарей, проникающему через окно, он смог разобрать, что в палате никого нет – койки пустовали.
– Вы опоздали. Как я и сказал, его здесь нет.
– Где он?
– Его уже поздно лечить…
– Где он? – яростно повторил доктор Доу, обернувшись. Тени на его лице будто ожили, и оно утонуло в непроглядной чернильной темноте.
Даже доктор Грейхилл на миг испуганно замер.
– Там, куда попадают все тела из больницы, – он кивнул на крышку мертвецкого лифта.
Доктор Доу щелкнул замками на саквояже и ринулся обратно к лестнице.
– Я помню, что вы сделали, Доу! – крикнул ему вслед доктор Грейхилл. – Вы думали, все забыли, но я помню! Вам не удалось стереть мне воспоминания! Вам не уйти от расплаты, Доу! Я все помню!
Доктор Доу остановился. Обернулся. Пронзил доктора Грейхилла убийственным взглядом.
– Если вы все помните, – сказал он, – то понимаете, что вам со мной лучшей не связываться.
Доктор Грейхилл не выдержал и ретировался в палату.
До боли в руке сжав ручку саквояжа, доктор Доу продолжил путь к лестнице. Испуганно глядя на него, разбегались с дороги и вжимались в стены пациенты. Двери палат и процедурных кафедр захлопывались одна за другой. Даже лампы вдруг отчего-то замигали.
В коридоре повисла зловещая тишина, в которой будто боем часов звучал лишь стук каблуков: тук… тук… тук…
А затем и он стих.
…Дверь распахнулась, и доктор Доу ворвался в морг."
"На стуле стоял граммофон, исторгающий из себя нечто невразумительное под названием: «Музыка, от которой дохнут даже мухи». Разобрать мелодию практически не представлялось возможным из-за гулкого эха, в котором тонула прозекторская. К тому же ее значительно портило мерзкое хлюпанье крови, стекающей по желобу в сток.
Доктор Горрин, местный аутопсист и коронер, обнаружился здесь же, у стола для вскрытий.
Этот крайне своеобразный джентльмен считал себя близким другом доктора Доу. Неизвестно отчего он так решил, ведь ему не дали для этого ни единого повода. Тем не менее, вооружившись своим «тлетворным оптимизмом», пару раз в неделю он неустанно оббивал порог дома № 7 в переулке Трокар в надежде напроситься на чай или ужин.
