В черте города царит хаос — дверные ручки, шпингалеты и оконные створки обрели новую жизнь, превратившись в копья. Люди вырубили рамы и двери прямо с косяков, поотвинчивали сантехнику и электросчетчики. В результате на первом этаже остались только толстые темные балки, торчащие ржавыми гвоздями над землей. Атмосфера нереальной угрозы и неизвестности проникает в каждый дыхание города....
– А вот это вы напрасно, – ухмыльнулся Горелов, – на этом все и ловятся. Сейчас мои ребята остальным кандидатам повытянут рожи, воткнут им в задницы по венику и заставят изображать павлинов. И будь я проклят, если все остальные кандидаты вместе взятые получат на выборах хотя бы половину от ваших голосов.
– Вашими бы устами, – засомневался Будякин. – Может, их всех сейчас Ляпунов переагитирует.
– Бросьте, у него нет телефона-автомата и денег на подобные штуки. Толстый Козоедов ещё может своими бабками погарцевать, но его сейчас уже в дерьме топят, а он только пузыри пускает.
Будякину страшно хотелось увидеть, как все произойдет, но Горелов категорически запретил задерживаться. Мол, завтра ребята все расскажут. Они сели в достаточно скромную серенькую ""Волгу"" и укатили.
Трудно сказать, почему прием получил такое название – ""московское хамство"". Вряд ли его придумали в первопрестольной, а затем распространили по остальной России.
Из недалекого Козоедова, бизнес которого возрос исключительно на криминальных связях, сделали клоуна. Эта роль ему подходила как нельзя кстати, так что ничего сложного не было, только раздразнить и завести. Ему позволили рассказать трудовую биографию и изложить программу.
– А почему у вас такая фамилия странная. – В первом ряду поднялся худощавый мужчина и остался стоять, ожидая ответа. Хихикающий зал тоже ждал.
– Нормальная фамилия, ничего странного, – снова занервничал Козоедов. – Она вовсе тут не при чем. Вон у нас премьер-министр был – Черномырдин.
"– Ну, да, – согласился худой, – премьер Черномырдин, депутат, понимаешь, Козодоев, а мы тогда кто получаемся?
– Я не Козодоев! – разозлился кандидат.
– А мне без разницы! – тоже разозлился мужик и направился к выходу, жестикулируя и продолжая говорить. Только теперь его слова были обращены к залу, а не к сцене. – Я за тебя голосовать все равно не буду. Я за Серафима голосовать буду, мне остальных слушать ни к чему.
