Автор
Тишина безвыходная, лишь зеркала отражают прошлое. В ней она увидела балетное великолепие — анданта Стеллы из "Щелкунчика". Теперь музыка живая, и она снова в глубине этого грациозного зала, словно возвращается в детские сны. Какой кошмар этот, какой проклятый сон?
— Почему? Ведь если со мной что-то случится, тебе только лучше будет. — Я для тебя обуза. Пусти, Мишенька. Пожалуйста.
— А я говорю, никуда ты не поедешь!
Лемешев схватил жену за плечи обеими руками и попытался оттащить от двери.
Она почти не сопротивлялась.
— Это ни к чему не приведет: ты уйдешь на работу, и я все равно уеду.
— Не посмеешь, — сказал Лемешев. — Я запрещаю! Слышишь?
— Мне до твоих запретов нет дела. Я хочу повидать перед смертью сына, — тихо, но решительно возразила Амалия Альбертовна. — Пусти по-хорошему.
Ее рука снова потянулась к дверной ручке.
Лемешев наотмашь ударил ее по лицу.
Голова Амалии Альбертовны мотнулась в сторону, в уголке рта появилась кровь. Он успел увидеть ее глаза — они были темными и совсем чужими.
Он ударил еще и еще. Когда она осела на пол, он стал ожесточенно бить ее ногами. Она никак не реагировала, и это его распаляло. Он схватил ее за обе руки и поволок в ванную. Она была без сознания, а может, притворялась. Он зажег газовую колонку, напустил в ванну кипятка, вмиг раздел жену и перекинул в воду.
Брызги обожгли, он отпрянул, прикрыв лицо руками. Когда он их отнял, увидел покрасневшие груди Амалии Альбертовны, поднявшиеся торчком, и малиновые складки жира на животе. Она открыла глаза. Во взгляде было удивление и никакого укора. Лемешев схватил ее за волосы и со злостью ткнул лицом в воду.
Потом его стошнило прямо на свою грудь. Амалия Альбертовна еще была жива — он видел это по пузырькам воздуха на поверхности воды. «Черт, почему она не сопротивляется?» — мелькнуло в голове.
Он вспомнил, что в кладовке стоит канистра с бензином, припрятанная на случай дефицита. Он полил бензин ей на макушку. Потом схватил с полки спички, предварительно включив газ.
Взрывом его выбросило в коридор.
Он был жив, когда прибыли пожарные и «Скорая».
— Она сама во всем виновата, — твердил он, едва ворочая окровавленными губами. — Она всегда любила его больше, чем меня…
Анджей Ковальский попросил политического убежища у местных властей, и его просьба, как ни странно, была тут же удовлетворена.
