В бескрайних улицах Москвы, где здания кажутся невероятно высокими и бездонно темными подземельями выстроены станции метро — только здесь жизнь продолжается. Здесь каждое слово приказа — святое, каждый человек настолько ценен, что даже запрет их проникнуть в опасную зону заставляет дрожать сердце каждого метрополитена. В этом мире обычных людей все еще существует угроза неизвестной силы — и только чьи-то приказы могут спасти мир от ядра неведомого врага....
– А ты за своим присмотрел бы! Вон он там, продался каким-то! Мало нас травил сколько! Мы, может, и не болели бы, если ты, сволочь, все время герметику нам не нарушал! Ты не лезь к нам, в наше! Мы сами, ясно?! Это – наш – дом!
– Тееем, я с тобой, я с вами, пожаааалста!
– Вали! Проваливай! Пока не выдали! Страдать еще за него!
Кирюхина рука нашарила Артемов указательный палец, обняла-вцепилась, но Наталья дернула – и утащила его.
Глаза у Артема потекли.
– Пап… – он оглянулся на Сухого. – Пап. А ты – что?
– Я не могу, Артем, – мертвым голосом прошелестел Сухой.
Артем поморгал.
Голова кружилась. Стояло булыжником в глотке сожранное.
– Да ебись оно все конем в этом вашем метро! Я за вас сдохнуть готов был, а тут и сдохнуть-то не за кого!
Смел с грохотом и лязгом со стола тарелки с человеческой свининой, опрокинул скамью.
За ним шагала – Аня; и плелся зачем-то следом Илья Степанович.
– Ты, что ли, наверх собрался? – спросил у него Артем.
– Нет. Я нет. Я тут.
– Пиши, бля. Ни хера ты не напишешь. И никто это читать не будет. Прав Гомер, сука старая. Всем сказки нужны!
* * *На западе было алое закатное небо, а на востоке – кристальное, чистое и звенящее, как вымытая бутылка. Все облака смели с него и вбивали теперь по одному в зенитную синеву серебряные гвоздики один за одним.
Побросали в багажник еды, патронов, стволы, фильтры.
"Ярославское шоссе, широченное, уходило от ВДНХ сразу на другой край континента. Было оно заставлено недоехавшими, но виднелась между застрявшими в прошлом тонкая колея, по которой можно проехать туда – куда-то. Дома мертвые золотились по контуру, и на прощальный миг Москва казалась Артему теплой и настоящей.
Надоела резина на коже и надоело собираться. Хотелось уже сейчас без нее. Хотелось уже скорей мчаться с опущенными стеклами, ловить встречный воздух открытой пятерней, дышать им, теплым и свежим.
Обнялись все-таки.
– Куда вы? – спросил Сухой.
– Куда угодно. Куда мы, Ань?
– Во Владивосток. Хочу на океан.
– Значит, во Владивосток.
Белую Савельеву шкуру Артем перестелил Ане: надо беречься, ей еще детей рожать. Убрал наган в бардачок. Завел мотор. Хлопнули дверьми.
