В бескрайних улицах Москвы, где здания кажутся невероятно высокими и бездонно темными подземельями выстроены станции метро — только здесь жизнь продолжается. Здесь каждое слово приказа — святое, каждый человек настолько ценен, что даже запрет их проникнуть в опасную зону заставляет дрожать сердце каждого метрополитена. В этом мире обычных людей все еще существует угроза неизвестной силы — и только чьи-то приказы могут спасти мир от ядра неведомого врага....
Артем подобрался еще поближе, насколько мог, но бойцы, не выпуская самокруток из зубов, вскинули стволы.
– Стаааять, – произнес командир.
А на кого досада? Артем присмотрелся.
Отсюда уже было понятно: командиру удалось все-таки прыщ сковырнуть. Теперь прыщ точил по капельке кровь; только командир утрется, а оно снова набирается, набухает. Опять доить нужно.
– У нас визы! Визы! Только что от вас!
– Ряба-то где моя?
– Шаг назад!
Он даже не глядел ни на Артема, ни на Олежека простреленного. Только на пальцы, на красные капельки.
– Договоримся, может? Только до травмпункта… Мы заплатим. Я заплачу.
Бойцам было все равно: их курево успокаивало. Они ждали терпеливо от начальника – стрелять или не надо. Олежек их не затрагивал.
– Ты дикого нам, что ли, тащишь? – раздраженно спросил у прыща командир.
– Рябушка.
– Гляньте, это же тот, с яйцом! По килту узнал! – обрадовался наконец один из рядовых.
Курица, пойманная Гомером, била глупыми слабыми крыльями.
– Дикого? То есть – дикого?
– Шаг назад!
– Да он подохнет тут сейчас!
– Виза есть у него? – командир вспомнил что-то; достал из кармана обрывок бумажной салфетки, заткнул им свою рану.
– Нет у него визы. Не знаю!
– Шаг назад! Раз. До трех.
– Временно его хоть! Хоть дырку зашить!
– Два, – командир отнял салфетку, поглядел – много ли крови натекло? – и остался недоволен.
– Обидно как. С яйцом. Обидно.
– Пустите, суки!
– Слышь, донкихот! Они ж там как мухи… – сказал Артему один из бойцов.
– Ты их всех переспасать собрался? Спасалка коротка! – хмыкнул другой, отплевывая дотлевшую самокрутку.
– Пожалуйста! Ну? Пожалуйста!
– Три. Нарушение государственной границы, – командир поморщился: прыщ никак не затыкался.
В первый раз он на Олежека посмотрел, чтобы в него прицелиться.
Чиркнуло, как кремень, тюкнуло – автоматы с глушителями, берегут на Ганзе солдатские уши! – и выщербило пулей стену, и клюнуло потолок. Пыль вниз опустилась, как занавес.
Спасла только служба у Мельника. Наука телу без ума обходиться. Кожей чувствовать, где автоматное дуло свербит будущей гибелью, и падать, на землю бросаться, отклоняться от гибели, ничего головой еще не понимая.
Упал, свалил с себя живой куль, пополз, вытаскивая Олежка за собой. По ним еще стрельнули, стараясь попасть, но пыль мешала.
– Суки вы!
Хлестануло тут же еще – на голос. Бетоном окрошило.
Обезьяны сзади заулюлюкали восторженно.
