Теперь мы стоим у закрытой черной двери, и я чувствую, как шепелявый ветер играет с моими волосами. Внутри заведение напоминает галактику, полную изысканных ароматов и битых сердец. Я готова шагнуть в эту таинственную новеллу — "Миллион оттенков желтого", где светлый цвет словно зеркальный шлюпчика, провожает нас сквозь густые туманы мечты и боль....
— И боксер!
— С чего это вдруг ты боксер? У тебя разряд по плаванию, — сердито зашипела я, поскольку потенциальный поклонник моего творчества исчез так быстро и бесследно, словно стал Человеком-невидимкой.
— А ты знаешь, какой мощный хук у кролиста? Причем с обеих рук. — Супруг бесцеремонно забрал у меня стаканчик, понюхал его содержимое, сказал: — Фу, гадость какая! — и залпом выпил вино.
— Ты помешал беседе, — попеняла я ему. — Я бы расспросила аборигена о краже Васиного портрета…
— А я уже все узнал.
— Короче, Склифософский! — Между нами сунулась озабоченная румяная физиономия: на редкость вовремя явилась Ирка.
— Короче, этот третий хотел купить картину Кружкина у какой-то Худмузы — не знаю, кто это…
— Худая муза? — предположила Ирка и поморщилась.
Сама она попышнее муз Рубенса и Кустодиева и худобу не одобряет в принципе.
— «Художественная муза», — расшифровала я. — Сокращенно — Худмуза, галерея такая на Ваське.
— На Васильевском острове, — сам расшифровал Колян. — А не оттуда ли свистнули ваш портрет?
— Оттуда! — Мы с подругой переглянулись.
— Чудик в смокинге как раз злорадствовал, что ту картину Селезенкину-Монферрану не продали!
— И тогда он ее стырил! — воодушевленно заключила Ирка и завертелась, озираясь: — Так, где Василий? Надо, чтобы он по-свойски попытал того чудика в смокинге и узнал подробности.
Она опять исчезла в толпе.
— Тут так интересно! Непременно надо будет прийти второй раз! — убежденно сказала синеволосая девушка в красной меховой безрукавке поверх зеленого бархатного платья в пол парню в юбке шотландского горца и добротном свитере геолога. — Я еще не прониклась.
— А я уже! Я уже! — поспешно заявил мне Колян.
Мы могли и пошли.
Пока брели, впечатленные, по набережной Фонтанки, муж собрался с мыслями и изрек:
— Что ж… Это тоже Питер. Художники, маргиналы, психи, паршивое вино, дым коромыслом, все чудесно… Но мы же не пойдем туда второй раз?
Я успокаивающе похлопала его по плечу, но от опрометчивых заявлений удержалась. Пока не разберемся с пропажей картины Кружкина — придется повариться в богемных кругах.
