Автор
Аккуратно обвешанный золотыми пряжками кавалер стоял у входа, его темные глаза охватывали помещение как ястреб, осматривая добычу. Взгляд этот проникающий и манящий пленял троих молодых работниц — учительницу музыки, средних лет с неряшливыми чертами, и две простолюдинки, которых мужья несмело приглашают в их скромную таверну....
А что он будет делать до одиннадцати?
«Пройдусь до церкви Мадлен, — сказал он себе, — и не спеша двинусь обратно».
На углу площади Оперы он столкнулся с толстым молодым человеком, которого он где-то как будто видел.
Он пошел за ним, роясь в своих воспоминаниях и повторяя вполголоса:
— Черт возьми, где же я встречался с этим субъектом?
Тщетно напрягал он мысль, как вдруг память его сотворила чудо, и этот же самый человек предстал перед ним менее толстым, более юным, одетым в гусарский мундир.
— Да ведь это Форестье! — вскрикнул Дюруа и, догнав его, хлопнул по плечу.
Тот обернулся, посмотрел на него и спросил?
— Что вам угодно, сударь?
Дюруа засмеялся:
— Не узнаешь?
— Нет.
— Жорж Дюруа, из шестого гусарского.
Форестье протянул ему обе руки:
— А, дружище! Как поживаешь?
— Превосходно, а ты?
— Я, брат, так себе. Вообрази, грудь у меня стала точно из папье-маше, и кашляю я шесть месяцев в году, — все это последствия бронхита, который я схватил четыре года назад в Буживале, как только вернулся во Францию.
— Вот оно что! А вид у тебя здоровый.
Форестье, взяв старого товарища под руку, заговорил о своей болезни, о диагнозах и советах врачей, о том, как трудно ему, такому занятому, следовать их указаниям. Ему предписано провести зиму на юге, но разве это возможно? Он женат, он журналист, он занимает прекрасное положение.
— Я заведую отделом политики во «Французской жизни», помещаю в «Спасении отчеты о заседаниях сената и время от времени даю литературную хронику в» Планету «.
Дюруа с удивлением смотрел на него. Форестье сильно изменился, стал вполне зрелым человеком. Походка, манера держаться, костюм, брюшко — все обличало в нем преуспевающего, самоуверенного господина, любящего плотно покушать. А прежде это был худой, тонкий и стройный юноша, ветрогон, забияка, непоседа, горлан. За три года Париж сделал из него совсем другого человека — степенного, тучного, с сединой на висках, хотя ему было не больше двадцати семи лет.
— Ты куда направляешься? — спросил Форестье.
— Никуда, — ответил Дюруа, — просто гуляю перед сном.
— Что ж, может, проводишь меня в редакцию» Французской жизни «? Мне только просмотреть корректуру, а потом мы где-нибудь выпьем по кружке пива.
— Идет.
И с той непринужденностью, которая так легко дается бывшим одноклассникам и однополчанам, они пошли под руку.
— Что поделываешь? — спросил Форестье."
"Дюруа пожал плечами:
— По правде сказать, околеваю с голоду.
