Взрыв готовится в тайне — до того как перо сейсмографа покажет первую трещину на земле. Три сердца бьются в напряженном ожидании, когда четвертый — военный — замер в кадре, готовясь привести в действие механизм взрывателя. Атмосфера напряжения и тревоги окунает читателей в мир приключений 1969 года....
С воздуха. Еще бы лучше — эйч-бамб...
После этого странного слова опять наступило молчание. Потом инженер умоляюще проговорил:
— Мить, надо подумать еще.
— Думаю. — Благоволин вдруг усмехнулся и спросил: — А ты и впрямь надеялся пробраться в аппаратную?
— Я уж здесь понял, что лишний человек только повредит. Там охраны человек десять, на каждой ступеньке, я посмотрел. Но попробую.
—Та-ак... — Благоволин безмятежно улыбался. — Играешь всерьез. Из соображений конспирации тебе следовало бы меня убрать, а?
— Не болтай!
— Почему же? Я посвящен в твои планы и, если меня обработают — завербуют, так сказать, — предупрежу.
В глазах Вячеслава Борисовича что-то мелькнуло, и он неопределенно повел плечами. А Степка совсем растерялся. Только что он сидел и с блаженным чувством спокойствия смотрел на спину Благоволина — она была как стена, она была могучая и надежная, — и вдруг эти слова: «Тебе следовало бы меня убрать»! Он ужаснулся.
Степка отвернулся от всего этого и стал думать о своем. Эйч-бамб... где-то он слышал... Странное слово какое. Он смотрел в окно и не мог думать. Митя говорил:
— Я постараюсь подольше не попадаться.
— Может, пистолет?
— Тебе он нужней, Слава. Я по живому не выстрелю.
— Сейчас надо принципы в сторону.
— А! Мои принципы: хочу — выполняю, хочу — нет. Эх, Портняжка... Но ты не волнуйся уж так. У меня есть план.
— И прекрасно, — сказал Вячеслав Борисович. — Маша, поехали!
Степка не повернулся, он чувствовал, им еще надо поговорить. И правда, сейчас же Портнов спросил:
— Ну, какой план?
— Не секретный. Я теперь предупрежден, так-сяк проинформирован, немного представляю себе схему их воздействия на мозг и попытаюсь с ними потягаться.
— Что?!
— Мне кажется, — очень мягко пояснил Митя, — что мощный и информированный разум должен потягаться с подсаженным сознанием. Они оставляют нетронутыми некоторые высшие области мозга — я, правда, не специалист, — но центры речи, письма, вся память... Они лишь добавляют свою память.
— И волю, — сказал инженер. — Маша, оторвись от окна, наконец! А ты, Дмитрий, не вовремя ударяешься в науку.
